Волосы, пусть и короткие, скрыли лицо. Теперь выражения не вижу. Второй Дух по-прежнему понимает больше меня. Ну, не зря же Духов святыми считают. Правда, собственный Дух мы не видим и не чувствуем. А вот собственного зверя оборотни видят, слышат и чувствуют. Это трудно описать другому, но мой волк словно сидит рядом. Отец называл это благословением оборотней. Мы единственная раса, обладающая двумя Духами. Заклинатели могут общаться с Духом любого человека, и мертвого, и живого, но не с собственным. А мы, вот, можем. Правда, только со своим зверем. Не с собой.
По сути, две души в одном теле. А насколько мы близки, не сказать. Другие со своим зверем всегда в мире и понимании живут, походят друг на друга. А я вот с собственным чудищем только и могу за право над телом соперничать.
Но вот сейчас этот всезнающий Дух захандрил, улегся и поскуливает. Впервые такое. И мне это совершенно не нравится.
— Ты там не плачешь? — догадываюсь.
— Плачу. Я плакса, знаю...
И говорит так, будто обижается, за то, что понял. Ну, плачешь — плачь. Чего злиться-то?
— Часто плаксой обзывали?
Шмыгает и кивает.
— Всегда так. Чуть что — в слезы. Лина ласково плаксой называла, утешала всегда. А другие — наоборот. Только со злобой это говорили и, не знаю, с ехидством каким-то.
Вот как. Не видел, чтобы Ксора хоть раз ревела. Разве что на погребении отца. Мама в жизни горя не знала до дня смерти, тоже не плакала никогда. И у меня не в привычке. Леон в детстве часто хныкал, когда с ним драться учились. Понятное дело, от боли. Вечно в синяках ходил.
— Ну, ты в подземелье, в камере, судья сейчас связывается со столицей и решает твою судьбу, — начинаю перечислять, — еще вчера за тобой охотился подозрительный колдун. Чуть не утонула в болоте. А только что узнала, что твоя наверняка ценнейшая вещь только ошейник рабыни. Собственно, так стало известно, что твоя покойная мать была рабыней. А еще ты женщина, а те часто чувствительны.
Девчонка поворачивает голову и непонимающе смотрит на меня опухшими покрасневшими глазами.
Так, задерживаю дыхание, ладно… Сейчас это было жутко.
Серые зрачки и почти полное отсутствие радужки в сочетании с покраснениями — не для трусов. Но рад, что научен выдержке и только что моё лицо даже не дрогнуло. Ведь уже сказал, что глаза не проблема. Не давать же заднюю. Не хватало, чтоб ещё больше разревелась.
— Можешь плакать, вот я к чему. Даже если плакса — сейчас самый подходящий момент в жизни.
Вопреки словам, та, наоборот, успокаивается. Какое-то время молча смотрим друг на друга, а затем девчонка подскакивает и ищет глазами выход из помещения.
— Ты чего?
О Духи, клянусь, уже не представляю, что ещё ждать от этой женщины. Волк фырчит. Того забавляет, что в моем понимании Айлана почти всегда девчонка, и только в такие странные моменты — женщина. Нашел за что зацепиться, чудовище. Если кто и вызывает подозрение своим мышлением, так это он!
— Я слышу их, кто-то привел девочек, — шепотом произносит Айлана. — Лина плачет, Ксора… — та напрягается, точно готовиться к драке. Тревожным взглядом буравит дверь. И я вместе с ней. Представляю, что сейчас услышу, но внутри всё равно замираю. — Их… Иссур, их обижают.
Часть 6 Четверо, солдаты и раненый
Ошейник, вместо любимого драгоценного медальона.
Влажные холодные камни, вместо мягкой постели в привычной спальне на втором этаже таверны.
Безразмерная рубашка с чужого плеча, вместо платьев, которые покупала на каждую, мать его, зарплату. Все, чтобы навсегда избавиться от клейма несчастной сиротки.
Затхлый запах, ни единого окна, омерзительное плоское насекомое, пересекающее стену по стыкам между каменной кладкой. Решетка.
А еще саднящие коленки, вероятно, от падения в зале суда, и звон в ушах из вихря чужих голосов, топота и звуков диких животных.
И среди этого хаоса молящий о помощи сквозь километровую толщу земли голос Лины. Моя несчастная названая сестра даже не подозревает, что я пришла в сознание. Лина вопрошает о спасении пустоту, и меня покрывают мурашки от мысли, что я могла бы ту не услышать. Нет, даже хуже — могла и не догадываться о её беде.
— Я знаю, ты услышишь. Айя, пожалуйста, помоги…
Внутри всё сжимается от ужаса. Лина не прекращает шептать, даже когда грубый голос одного из конвоиров приказывает ей прекратить бормотать себе под нос. Её почти не трогают, если не считать звон цепей друг о друга. Возможно, сестру привязали к чему-то? Не слышу боли в голосе — это успокаивает. Но, может, за неё еще не взялись. Чутье подсказывает мне, что и до Лины обязательно доберутся.