Замолкаю, будто неожиданно проснувшись. Понимаю, что тем самым даю передышку противникам. Но слишком сильно сама нуждаюсь в ней.
— Ай-лана, — между всхлипами срывается с губ моё имя.
Высокий, широкоплечий мужчина выходит наружу. Перед собой он держит мою названую сестру. Одна его рука вцепилась в спутанные чёрные кудри, а вторая обернулась вокруг её туловища. Беглого взгляда хватает, чтобы понять: пощёчина. На Лине лишь пощёчина. Я не вижу синяков на теле, гематом и порезов. Она ревёт больше от испуга. На сердце становится значительно легче. Она в порядке. Она будет в порядке.
— Айлана, это шантаж, соберись, — приказывает мне Иссур. Не шевелюсь.
Всё замирает. Нас прерывает лишь шелест покачивающихся деревьев. В лесу всегда сложно определить время суток. Это заколдованная часть флоры нашего мира, живущая по своим законам. И всё же, сейчас достаточно светло. До ночи ещё далеко. Сколько мы провели в подземелье? Саднящее горло требует воды — сорвала голос.
— Воспользуйся силой ещё раз, и я нападу на него. Они ранены и больше не полезут в драку. Остался только он.
Я понимаю, что мы теряем время. Его никогда не будет достаточно, пока мы находимся так близко к тюремному подземелью, а за нашими плечами поверженные солдаты. Рано или поздно кто-то отправит весть в город. Солдат будет больше, намного больше. Быть может, прямо сейчас сюда направляется отряд из столицы, чтобы сопроводить меня на суд к Королю. Но я все равно позволяю себе несколько минут на размышления. Если попытаюсь воздействовать на шантажиста также резко и жестко, то велик риск, что он поранит Лину. Даже испытывая боль, мужчина всё ещё может успеть достать нож или свернуть ей шею.
— Почему ты медлишь? Ну же! — рычит Иссур. Похоже, что в волчьей ипостаси его воля гораздо плотнее сплетается с волей волка.
Жаль, что я не могу заставить его слышать меня. Даже если помечтать, что я могу быть способна на такие вещи — не представляю, как этому научиться. Но он должен переждать ещё немного, пока я ищу выход. Я не могу дать им подсказку о том, что совсем выдохлась. Если Иссур не обратил внимание — значит, и другие не подозревают о моём состоянии.
На самом деле всё тело сковала измождённость. С каждым вдохом я всё отчётливее слышу звуки города, распростёртого ближе, чем мне бы хотелось. Шквал новых звуков, бесконечных голосов и шума давит на уши, а от них боль растягивается по всей голове. Это то, чего я боялась, — магия вытянула всю энергию. Никогда прежде мне не приходилось потреблять её столько за один раз. Меня едва ли хватит на несколько выпадов. Глядя в потемневшие от усталости и печали глаза Лины, я пришла к решению — блеф.
Тонко и аккуратно. Я вспоминаю, как непринуждённо вызывала головные боли и тошноту у посетителей. Как плавно стулья ускользали из-под некультурных мужчин, желающих ущипнуть Лину за ягодицы. Спокойно и почти ласково разрушаю тишину на полянке:
— Отпусти.
На лице солдата проглядывается сопротивление. Его руки дрожат, он не теряет контроль, этого всё ещё недостаточно. Ничего удивительного, учитывая, что я подошла к пределу. Что ж, тогда иначе…
— У тебя, наверное, болит голова, очень сильно, — произношу я и сама пугаюсь той опасности, которая сквозит в моем голосе, — руки ослабли, ты хочешь спать.
На лице мужчины выступает пот, его глаза бегают по мне. Половина из того, что он сейчас почувствует, — или уже начал чувствовать — надуманное самовнушение. Я не теряю надежды. Врать в глаза этому мужчине до самого конца — вот он, выход. Он всё ещё держит Лину, но не смеет пошевелиться. Я подхожу ближе. Меня никто не останавливает. Я окружена остолбеневшими наблюдателями, не смеющими стать преградой между назваными сёстрами. Хорошо, что силы иссякли уже после того, как эти мужчины оказались в плену страха передо мной.
— Не сопротивляйся, я плохо контролирую то, что делаю и могу нанести намного больший вред. Я сдерживаюсь. Отпусти её, пожалуйста, — подхожу к ним вплотную и несмело касаюсь мужских шершавых ладоней. Сначала освобождаю волосы Лины, а затем — и всё тело. Солдат был достаточно храбрым, чтобы взять мою подругу в плен, но только что вся его уверенность померкла. Он не пытается сражаться. Пристыженно опускает голову и отходит в сторону. В глазах его сослуживцев вижу осуждение.