«Да!» — хотелось мне прокричать, но вновь вырвался хрип.
Леон больше не сопротивлялся, он с облегчением прикрыл глаза и опустил голову на землю. Вот оно как, у тебя оставался план, хитрый рыжий лис? Но жаль, что для потерявшего сознание Иссура это уже не имело значения.
Четверо, понимая происходящее, стремительно уносили тело в скрытом от меня направлении, пока медведица рвала и бушевала. Она не то делает, не то… Она рвется за Иссуром, пытается отбить людей от продолжающей отчаянно колдовать Лины и постоянно возвращается черными глазами-бусинками к Леону.
И ко мне.
Я вижу, чувствую, что она пытается мне что-то сказать, так же как и я ей. Но монсманов медальон всё портит!
Проклиная своё бессилие, я, что есть мочи, кусаю руку лорда, ту самую, на которой сияет кольцо. Зубы бьются о светящийся синий камушек, почти снимая магический предмет с пальца. Айланиэль сдавленно охает, и, к счастью, я слышу его боль, а вместе с ней собственный, рычащий от сопротивления, голос.
На меня обрушиваются звуки борьбы, стоны раненых наемников, визг Василины, пускающей огненные ослабевшие сферы на всех, кого видит. Но всё это слишком приглушено и постепенно тает. Я понимаю, что Айланиэль берет контроль в свои руки. У меня не так много времени, чтобы отбиться. Помимо слабеющей магии добавляется странное состояние недомогания. Мутнеет зрение, тяжелеет голова, тело становится невесомее. Приходится несколько раз усиленно моргать и кусать губы, чтобы не потеряться окончательно.
Зная, что не помогу, а лишь отсрочу страшное, я собираю всю смелость на единственный верный поступок, пока голос еще при мне:
— Ты не спасешь всех! Хоть кого-то, Ксора, уведи хоть кого-то!
Не признаю в этом надломленном, полном безысходности крике саму себя. Но на сердце становится легче. Это правильно. Да, так и должно быть. Айланиэль не дал мне задохнуться от страха. Я нужна ему, как и говорила раньше Василине. Меня не тронут. Но не их… Жест лорда, ознаменовавший молчаливый приказ, по-прежнему мелькает перед глазами. Я снова реву.
«Ну что за плакса?» — воспоминания подкидывают мне ласковый голос названой сестры. В действительности же я вернулась к оглушающей тишине.
Постепенно оседаю к земле. Руки лорда Байерона держат крепко, не давая мне свалиться сразу. Но он не озабочен моим состоянием, как недавно. Нет — он спокоен. Я чувствую мерный стук его сердца своей спиной. Всё так, как ему угодно. Айланиэль усыпляет меня. Отстранённо негодую оттого, что наши имена созвучны. Точнее, имя моей матери, выгравированное на медальоне.
Мужчина разворачивается спиной к побоищу и перехватывает меня иначе. Его руки теперь уже держат под лопатками и бедрами. Несет словно заботливый родитель уснувшего ребенка… Сонно заглядывая за его плечо, вижу, как большая медведица распихивает своих врагов. На её спине уже сидит Леон, а в его руках брыкается Лина. А еще я замечаю кровь, окрасившую сочную зелень.
Сестра тянет ко мне руки, её рот открывается в крике, но солдат только сжимает покрепче. Ему трудно, ведь второй рукой он хватается за шерсть оборотня. Чудо, что они не свалились.
Ксора постоянно оглядывается в направлении, куда утащили пасынка, но продолжает уносить себя и двух наездников подальше к лесу.
Их и хотят догнать, и опасаются приближаться, но меня это почему-то уже не беспокоит. Мне хочется спать, а в пахнущих травой руках тепло и уютно.
Часть 9 Страна добрых детей и жестоких взрослых
POV Иссур
Айлана меня пугает. По сути — мы чужие. Недавно даже не пересекались в городе. Но, здесь ближе девушки нет никого. И причины переживать за ее судьбу не надуманы.
Она не разговаривает, и ничего вокруг не замечает. Нас перевозят в закрытой повозке, будто скот, и Айлана забилась в самый дальний угол. Её ноги и руки, в отличие от моих, свободны. Нет бы попытаться вырваться, но та лишь обнимает себя, и старается занять как можно меньше места. Кожа побледнела, волосы от грязи посерели, под глазами тени. Светлячок не излучает свет. Теперь это серый, потерянный Мотылек.
Она никогда не встает, и едва ли шевелится. Взгляд пустой, с поволокой слез. Ночью, если не засыпаю, слышу, как шмыгает носом. Иногда слышу и днем… От прямого взгляда Айлана обычно отворачивается, но медленно, будто заторможено. Встряхнул бы, да не могу. Сам-то в цепях: что руки, что ноги, а когда вытаскивают на улицу — набрасывают и третью, на манер поводка вокруг шеи. Металл смазан неизвестным ядом. От одного запаха в глазах двоится, а когда дважды за день в рот заливают — верю, что конец мне. Иногда цепи снимают или ослабляют, мало ли для чего, но от меня в эти минуты мало что остается, даже чтоб пальцем пошевелить. Чувствую, после очередной дозы пойла лягу на доски или землю и буду гнить. Заметят, только когда кормить придут.