Да, еда… Айлану тоже кормят, только без толку. Она отворачивает заплаканное лицо к стенке, а еду отпихивает. Если едим на улице, делает вид, что ест, а потом, перед самым отъездом, выбрасывает. Одну воду пьёт и хлеб грызет. В первый раз и вовсе плюнула в миску. Наемники ушли, а вернулись уже с Байероном. Он скрутил Светлячка… Нет, Мотылька. Скрутил Мотылька, как капризное дитя, усадил себе между ног и сжал челюсть, пока рот сам по себе не открылся. И не побрезговал же. Заставил проглотить всё. Она недолго брыкалась, а меня и вовсе не подпустили. Слуга, пришедший с колдуном, приставил кинжал к горлу и гаркнул «место». Как псу…
С тех пор Айлана не плюёт в еду, но есть отказывается. На одних черствых корках выживает. Я немного отъедаю от её порции, но хлеб, само собой, отдаю ей. Эти мгновения единственные, когда Айлана выглядит благодарной, если и это мне не чудится. Но и тут — почти сразу прячет взгляд, будто и нет меня. Будто враг. А ведь разделяться нам нельзя.
Сначала пытался разговаривать. Пусть непривычно, но говорил о многом: извинения за Леона, вопросы о том, чем всё кончилось на поляне… Потом пытался отвлечь от тяжелых мыслей. К первой же ночи понял: меня намеренно игнорируют. Даже головы не поворачивала, когда говорил.
На вторые сутки опять просил прощения, что не уследил. В ответ: тот же взгляд в никуда, даже не моргала. Понял, что от злости скоро начну биться головой о повозку. Я такой же пленник, почему чувствую себя виновным? Оказался тут больше по вине Айланы, да только мысли все равно по кругу петляют: не понял, не усмотрел, не защитил. Дурость… В момент, когда на нас напали, и вовсе забыл о ведьмах. На меня накинулись толпой, волк в отказ, и вот я уже на коленях — всё горло залито ядом. Что там с ней случилось и чем всё кончилось, не знаю и никак узнать не могу. Нужно, чтоб сама рассказала, а она не хочет.
Ведь понимал, чего ожидать, еще когда в суд попал. Отработка: дело ясное, по рассказам знакомое. Кому-то достается работа попроще, кому — нет. Еще тогда, после стычки с мелиусовцем, я был готов справиться с любой службой и вернуться к нормальной жизни. Обычно дают год, два или пять. Бывает, и до казни доходит, но Айланиэль и не пострадал толком для такого приговора.
Какую бы опасную работу ни спихнули, выполню и вернусь. Но я смотрю на Айлану… Всё время против воли смотрю на Айлану. И мне щемит. Пускай девчонка и из расы колдунов, на дух их не переношу, но её чувствами проникся.
Я был готов — она нет.
Наутро третьего дня дали суп вместо каши. Ведьма, наконец, обратила на меня внимание. Аккуратно пододвинула ко мне тарелку, когда увидела, что сам не беру. А ведь специально ждал, думал: поест по-человечески. Не вышло. Пришлось снова съесть и её половину, чтобы не злить колдуна. Заглянул в глаза, мысленно позвав по имени. Ждал разговора. Отвернулась.
Сколько ещё дней в пути будем, едем-то почти без остановки, лошади едва отдыхают. Чем тех кормят, что животные столько выдерживают, даже думать не желаю.
Судя по прохладе, неохотно сменяющейся теплом только к полудню — уже близко к границе с Мелиусом. Если не поест сегодня вечером, наутро переверну её миску. Хочу, чтобы видели. Пусть лучше белобрысый силком кормит, чем так.
К ночи третьего дня доехали до пограничной зоны. Байерон с пособниками остановились на каком-то постоялом дворе. Хозяин встретил Айланиля лично, кланялся до самой земли и спешил напоить с дороги, пока мне распутывали ноги и по-новому связывали руки. Впрочем, перед тем силком влили вдвое больше зелья. От него рассудок помутился настолько, что дальше уже и не могу вспомнить: как и куда вели. Очнулся в подвале. Каменные пол и стены, кругом сырость и пустота. Свет из щели под дверью. А к двери ведет лестница. Спина прижата к опорной балке. Тело ноет.
Мотылек обнаружилась рядом, прижалась ко мне сбоку. Понадеялся: готова поговорить. Но тут заметил: та просто греется. Браслет, охлаждающий, снять не хочет, деть-то некуда, поэтому и терпит. И как не отобрали? Дорогой же. С меня то вон верхнюю рубашку в бою сорвали, штаны одни остались. Но кровь оборотня дело своё знает — всё тело горячее. Вот ведьма ко мне и присела поближе. Когда заметила, что на нее смотрю — отодвинулась, но недалеко.
Я уж и не пытался ничего сказать.
Всю жизнь без языка прожил и вот только теперь немым себя по-настоящему ощутил. Кругом чужие люди, никому нет до тебя дело. Травят по расписанию. Иногда один и тот же наемник вытаскивает из телеги и избивает. Видимо, по велению души, а не по приказу. Останавливать его — не останавливают. Кому тут дело до плененного? Исцеляюсь потом с трудом, видать из-за яда.