В ночь с третьего на четвертый день вновь решил — не справится Мотылек. Не в том она состоянии. Долго думал: о ней, о нас, обо всем.
И вот, должно быть, рассвет. Тот же подвал. На холодный пол опускается миска с супом и размоченными кусками хлеба. Делаю задуманное: доедаю свое и пинаю её миску куда подальше. Та переворачивается, звенит металлом о камень, катится, оставляя длинный след из жижи. Айлана только и успела потянуться — не поймала. Нет уж, ведьмочка, не сегодня. На одном хлебе два раза в день и загнуться можно.
Смотрит на меня без удивления, устало. А я стойко держу взгляд. Так привык к особенности её глаз, что даже покрасневшими от слез они кажутся мне совершенно обычными. Нельзя было так поступать с едой, но иначе не вышло б. В этот раз хлеб бросили прямо в суп, она бы и его в рот не взяла. Боится, что травить будут? Глупая, тут никто не церемонится. Сколько еще голодать будет?
— Помереть решила?
Снова не отвечает, прикидывается, что не слышит. А меня вдруг холодом обдает от собственного вопроса. Мой-то срок кончится — вернусь домой. Всё для этого сделаю. А она? За судьбу Мотылька даже мне боязно, потому как выглядит девчонка сейчас и впрямь как покойница.
От грохота посуды дверь ожидаемо распахивается. Как и в прошлый раз, пособник осматривается и уходит. Возвращается уже с хозяином и парой безликих в черном. Айланиэль смотрит из-под тонких бровей и долго стоит в дверном проеме. Спустившись, маг зябко ведет плечами — даже тому здесь прохладно. Подошел бы поближе, согрел бы, ох, если б только… Но, само собой, ко мне ни шагу.
Я жду, когда маг развернется или потребует новую миску супа, но колдун удивляет. Вроде и не могло быть поступка паршивее уже случившихся. Гад подходит к Айлане и хватает ту сзади за шею, как животное. Мотылек царапает его маленькими, испачканными в земле ногтями. Замечаю след на руке, которую она обычно использует вместо подушки. До столкновения на поляне раны не было. Кожа выглядит обгоревшей. Должно быть больно. Особенно девчонке, у них другой болевой порог. Отец не учил стоять в стороне, когда ранят женщин. Ощущаю себя слабаком.
Колдун подтаскивает Мотылька за шею к перевернутой миске. Не сразу понимаю замысел, но когда доходит: срываюсь вперед — ноги-то развязали. Знакомый кинжал у горла, едва не пустив кровь, останавливает как вкопанного. Маг же, сволочь… До конца опустив лицо девушки к полу, тот обыденно произносит:
— Слизывай, дорогая.
Маг всегда называет её этим словом. Словно видит ценную вещь вместо человека. Айлана… дергается, но он-то сильнее. Острый нос Мотылька уже измазан в грязи. Мой волк рычит и мечется, но сделать ничего не может. Я разделяю его чувства целиком. Если бы не кинжал, гад и пальцем бы её коснуться не успел.
— Не хотела по-хорошему, дорогая моя, будет иначе.
Голос холодный. Ни капли жалости, словно животину поучает. Так иной раз щенка в собственный срам тычут. Может так и есть у рабов. Ты не слушаешься — с тобой, как со скотиной. В Сангусе рабства нет. Нашим землякам самим бы рабами не стать, если Мелиус или Вирфортис всё же решится на захват. Страна сравнительно крошечная и ослабшая. Обстановка уже многие годы обостряется. Законы переписываются под соседей, люди стелятся под гостей. Но рабства никто из нас пока не знал.
Не таким задумывалось несколько сотен лет назад государство полукровок. В маленький Сангус некогда ехали за свободой выбирать судьбу. Я не так углублен в историю, чтобы понимать, почему в Сангусе с каждым годом становилось хуже. Как считал отец Леона, все чистокровные выродились из-за кровосмешения и тем самым сильно ослабили страну. Но глядя на то, как колдун измывается над девчонкой, Мелиус уже не кажется мне лучше. Их люди сильны, но бездушны. Иначе, почему никто не останавливает мага? Почему столпившиеся у прохода просто смотрят? Почему он себе это позволяет? Почему он может себе это позволить?
Она сдается. Высовывает язык и слизывает бульон вперемешку с грязью. Уже не всхлипывает, а открыто ревет. Беззвучно, будто голос отобрали. Я разное видал, о многом слышал, я ведь жил среди солдат, ловил разбойников, насильников разных… Но глядя на Айлану мне и самому больно. Без магии Мотылек слаба точно ребенок. Даже когда допрашивали мачеху и Василину, наши толком огненную ведьму не трогали. Она выглядела слабой и напуганной, и поэтому пытали в основном бесстрашную и крепкую Ксору. Я уверен — у сангусовских солдат рука не поднялась, вот и оттягивали допрос. А этот… Нелюдь. Монсман.