Слезы скатываются по заалевшим щекам, смешиваются с жижей на полу, но маг непреклонен. Методично тянет девичью голову по расплескавшемуся следу от супа, чтобы нигде не осталось и капли.
Мой волк скулит и ложится на пол. Его глаза закрыты, а морда спрятана в лапах. Я же пересиливаю себя, чтобы не отвернуться. Должен видеть. Моя ответственность. Всё: от зевак у двери до руки, вцепившейся в загривок Айланы — моя ответственность. Будь я внимательнее к Леону, подойди тогда к ним на патруле, послушай тогда их разговор, ничего бы не было. Не переверни я эту несчастную миску…
После случившегося в подвале мы продолжали путь еще шестнадцать дней, и я ни разу больше не смотрел в сторону Айланы.
Теперь точно знаю — она меня ненавидит. А вместе с ней ненавижу себя и я.
***
POV Айлана
Хочу уйти…
Хочу исчезнуть, раствориться в темноте, растаять с последними лучами закатного солнца. Без слуха и голоса меня будто и нет здесь. Всё проходит мимо.
Глаза от бесконечных слёз болят. Кажется, последние слезы переполняют меня одним холодным утром в подвале постоялого двора, когда пресный бульон обволакивает горло. Когда волку хватает дурости перевернуть злосчастную миску супа. Когда грубая рука держит шею. Волк до смешного глуп, а маг пугающе умен. Лишив слуха, тот позволяет слышать свой голос. Только свой мерзкий голос. И больше ничего.
Стыд, боль, холод, унижение, противный вкус на языке, приступы тошноты и пристальный взгляд оборотня. Как же мне все, до дурноты, противно.
Исчезнуть бы в пустоте. В этой сумасшедшей тишине мне мерещится, что путь бесконечен, и я забываю о местах, куда бы могла отправиться, о человеке, которого могла бы попытаться найти. Все расплывается, теряет очертания. Наедине со страхом и голодом, который я выбрала осознанно, воспоминания погружаются во мрак. Один только шанс на избавление, и я бы бросилась даже в пасть Иссуру, когда тот в ипостаси волка. По ту сторону наверняка лучше, чем здесь… Я будто уже одной ногой там, иначе, почему нет звуков?
Сколько прошло дней? Не знаю…
После подвала не хочу открывать глаз. Не хочу видеть Иссура, повозку, темные одежды. Температура меняется, вероятно, с чередованием ночи и дня. Но, какая разница?
«Прошло много», — понимаю однажды, бездумно разглядывая ожог на руке. Острые корки на ране царапали щеку и вынудили вынырнуть из небытия. Изувеченная рука напомнила об огне и о тепле черноволосой девочки. Но той здесь нет и не будет. После мимолетного воспоминания отчего-то не хочется закрывать глаза.
Сошла ли я с ума? Да, наверняка. Потому что теперь мне кажется: та девочка рядом. И голос, которого нет. Звон смеха, шелест дыхания у самых волос. Оно заменяет мне биение собственного сердца, которого не чувствую, как не слышу собственных вдохов и всхлипов. Тишина невыносима… Она корежит, превращаясь в недомогание, в жуткий зуд прямо в голове. Хочется выть и биться об стену, лишь бы та перестала обволакивать с головы до пят. Но нет возможности ни прекратить это, ни унять. И я остаюсь без движения, словно мешок с требухой, пока где-то глубоко разрастается буря. Вот тогда и появляется Лина. Я вроде бы знаю, что просто выдумала все, слишком она красивая и жизнерадостная…
И она просит меня наблюдать. Взгляд темных глаз цепкий, решительный. Лина обнимает меня, и, кажется, я почти ощущаю нежность кожи подруги. Она наклоняется к моему лицу и шепчет, будто кто-то и впрямь нас может услышать. Так легко поверить, что Лина настоящая. А она тем временем без конца приказывает: смотри, запоминай, оценивай, ешь, набирайся сил, не смей еще хоть раз заплакать. Борись со страхом.
Я слушаюсь. Так хочется поверить, что она рядом… Хочется довериться. Это же Лина. Она не заставит делать глупости, не позволит совершить ошибку, так? Лина не хочет, чтобы я исчезла. Нет. Она говорит, что я нужна ей собранной.
Иссур на меня больше не смотрит, но Лина говорит, что он пригодится. Оборотень последнее, что осталось от дома. Я должна цепляться за воина, что бы ни случилось. Хочется разозлиться, ведь именно друг Иссура приложил руку к случившемуся от начала и до самого конца. Но Лина только упрямо качает головой и повторяет: волк не виноват. Он нужен, без него никак, его нельзя терять из виду, на чужой земле только он — свой.