И все же, я вспоминаю момент с перевернутой миской супа. Словно недостаточно было проделок его лучшего друга. Чем он руководствовался, подставив меня перед Байероном? Думал, добрый дядя Айлан покормит с ложечки? Или может решил так мелко свою злость выместить? Будто так сложно было как всегда съесть самому… Обида и злость на оборотня дают сил отмахнуться от Лины, и она уходит…
Она ведь выдуманная, да? Точно… Эта мысль приходит к концу очередного дня, когда с одиночеством и тишиной возвращается и страх. Но стоит слезам подступить, и как не в чем ни бывало раздается знакомый голос, Лина вновь разговаривает со мной обо всем на свете. Её рассказы знакомы, но я слушаю вновь — всё лучше, чем тишина.
Когда безликий человек в черном приносит еду и проходит сквозь Лину, я вспоминаю об одиночестве и тишине. Дабы немедля не разреветься: жмурюсь и отворачиваюсь. Сквозь отвращение грызу хлеб. Иссур теперь всегда забирает мою порцию, смотря строго в пол. Еще бы он осмелился поднять глаза…
От голода временами кружится голова и тошнит, особенно когда нас выводят из повозки и ведут к реке. Пахнем мы с оборотнем отвратно, как и пропитанная от влаги жиром ткань, накрывающая повозку. Но я рада, что могу чувствовать хотя бы запахи. Обоняние не сравнить со слухом и голосом, но по крайней мере, я все еще могу что-то чувствовать. Не мертвец, не Дух… Эти мысли бодрят, но не сильно. И по правде, я не знаю, хорошо это, или плохо…
Когда прохладная вода касается тела, не снимаю одежду — люди в черном неотрывно смотрят. Иссур дальше от меня и даже не будь он под действием яда — не поможет. Их много, а он один. С течение времени злоба на парня затухает, как прогоревшая свеча, но шрам обиды не исчезает до конца.
Без раздумий ныряю под воду.
Кожа — еще один орган чувств, который у меня не отобрать. Холод пронзает меня, достигая костей, и я понимаю: это ведь впервые, когда нам дали помыться. Значит, почти приехали. Иначе не вижу смысла в том, чтобы нас буквально силком выволокли к реке. Могу ошибаться во времени, но заживающая рана на руке напоминает о его неумолимом течении. Вместе с тем приходит осознание, что мои женские дни так и не наступили… Цикл должен был повториться совсем скоро после стычки на поляне, если верно помню даты, но прошло уже изрядно времени, а кровотечения так и не пришли. Не то чтобы в нынешнем положении это было главной из бед, но на душе тяжело. Еще одна деталь, напоминающая о пропасти, в которую падаю глубже и глубже.
Само собой, стоит оказаться под водой по самую макушку, проходит всего ничего, как меня вытягивают на поверхность. Даже не успеваю ощутить укол боли в груди от нехватки воздуха, руки в черных перчатках быстрее.
Мужчина, не стыдясь моего тела под прилипшей одеждой, прижимается крепко. Одна из рук держит поперек туловища на приличном расстоянии от груди. Другая шарит позади, по карманам, вскоре находя бутыль. Запах мыла. Ему неудобно действовать одной рукой, но меня не отпускает. Не глядя мылит мне лицо, шею, затем мужчина медлит. Не могу знать, о чем тот думает, да и глаза закрыты от мыла. В конце концов, он отдает бутыль мне и отворачивается, все также держа рядом с собой, но свободнее — только за руку. Его спина закрывается меня от глаз других наемников. Я понимаю, чего он ждет, но не могу решиться. Тогда он заводит меня глубже, почти к середине спокойной реки, и вода скрывает тело по самые плечи. Теперь могу помыться везде. Благодарю проявившего понимание мужчину. Губы шевелятся, но, вероятно беззвучно… Он понимает по губам, вижу это в каре-зеленых глазах, на одним из которых порванная бровь. Внимательный взгляд поблескивает в узкой прорези меж полосок темной ткани. Мужчина кивает, а я, внезапно, себя ненавижу. За что я благодарила? За то, что не сделал еще хуже?
Уже ночью, лежа в углу повозки, долго обдумываю произошедшее у реки. Я так зациклена, что даже не замечаю отсутствия Лины. Прокручиваю обрывки ушедших дней — те, что остались в памяти и не затерялись на границе между сном, слезами и удушающей тишиной.
«Четких моментов немного, мой рассудок далеко не в порядке», — вторая самая здравая и светлая мысль с тех пор, как я заметила изменения ожога и отследила по нему время. Галлюцинации с участием названой сестры — прямое тому подтверждение.
И в этот самый момент что-то щелкает. Нет, это не звук. Я чувствую щелчок всем естеством, встряску, если будет угодно. Понимаю, что больше не хочу погружаться в липкую тьму беспамятства, не желаю потеряться там без следа и надежды. Мне нужны какие-то чувства, нечто отрезвляющие, отвлекающие от душевных мук, подпитывающее волю. Тогда и приходит злость. Не та, что питалась слезами унижения. Другая.