Она ослабляет давление тишины, упорядочивает мысли. Не сплю ночь напролет и под утро даю себе клятву: они сдохнут. Все до единого — сдохнут.
Каждый уродец в черной маске будет корчиться на полу, как припадочный, захлебываясь в своих слезах, а потом… Они сдохнут.
Айланиэль, куда бы он меня ни привез, обречет каждого причастного к подобной участи. Другие, потакающие ему рабы? Верные слуги, пришедшие по своей воле? Товарищи по титулу, приходящие в гости развлечься и поглумиться над сбежавшей рабыней? Нет, над дочерью сбежавшей рабыни. Если они есть — они сдохнут. Не трону разве что детей…
Но Айланиэль подохнет.
За то, что наврал про мать, назвав себя моим дядей, чтобы усыпить бдительность. За то, что едва не довел Лину до самосожжения. За то, что разлучил мачеху и пасынка. За то, что лишил голоса, не позволив рассказать Иссуру о случившемся: может тогда мы бы избежали произошедшего в подвале. За то, что утопил в тишине.
За звук собственного голоса. И за тот отвратительный суп… За неизвестность… За хладнокровие… За страх… За все… И за каждодневные избиения Иссура… Мне все же жаль оборотня, обида на него с каждым днем выцветает, но это чувство остается…
Замечаю, что реву, когда соленая жгучая влага попадает на искусанные в кровь губы. Позволяю себе эту слабость, пока Иссур спит на другой половине повозки. Но решаю: этот раз точно последний.
Спустя пару часов, уже после рассвета, Айланиэль учтиво предупреждает: мы почти приехали. Его голос — единственное, что слышу, и тем тот невыносимее.
Иссур, как и всегда с той ночи в подвале, не смотрит на меня. А мне вдруг интересно, просил ли он прощения? И смогла бы я его простить? Тогда, в тот самый день, когда стыда и унижение едва не разорвали меня пополам. Темные глаза оборотня следят за уходящим вдаль горизонтом, за мощеной брусчаткой дорогой, за скачущими на лошадях наемниками. Я также осматриваю окрестности. Снять натянутое полотно, служащее повозке крышей — подачка Айланиэля. Едва ли он сделал это для нас, нет. Мы проезжаем по деревням, и жители выглядывают из окон полюбоваться на нас с оборотнем, как на зверушек. Это для них. Глаза полны… равнодушия? Для мелиусовцев, видимо, обыденность. Могу лишь догадываться, что своей демонстрацией Айланиэль напоминает людям: «Смотрите, вы можете быть на их месте».
В зале суда Айланиэля звали лордом, не огласив титул. Возможно, эти люди живут на принадлежащих колдуну землях.
Но, впрочем, герцог он, граф или кто — неважно. В перспективе он только мертвец.
Вскоре мы вновь оказываемся за пределами очередного поселения. Природа здесь отличается от Сангуса: прохладнее, породы деревьев не слишком разнообразны и похожи друг на друга, однотипные кустарники у дороги, кое-где на полях растут разных размеров невысокие цветы, если те не засеяны хозяйственной культурой. Я нахожу только одно объяснение столь однообразной и спокойной природе: колдуны усмирили её. Если в Сангусе города жили отдельной жизнью от диких, необузданных лесов, тот здесь, в Мелиусе, колдуны постарались над созданием единого ритма жизни для всех территорий. Мне интересно послушать звуки здешней природы, разговоры давно оставшихся позади горожан, о чем поют живущие в этих краях птицы, но всё это недоступно.
Время близится к обеду, когда перед нами открывается вид на величественный особняк, обнесенный стенами на огромном расстоянии от основного здания. Внутри множество других строений. Я знаю, у знатных людей в Сангусе бывают поместья, на которых так же отстраиваются конюшни, купальни, гостевые дома, дома прислуги, и даже здания для промысла. У заезжавшего по случайности богатого сынка одного богача была винодельня, которую тот настойчиво предлагал Бору, хорошенько перед этим опьянев и раскрепостившись.
Красивейшее строение из белого камня расположено на холмистой возвышенности и окружено плотным лесом. На высоких башнях в несколько этажей пестрит крыша из красной черепицы. Вдалеке за стенами громадного поместья — горы, у подножья холма — возникающая будто из ниоткуда река. Стараюсь представить звуки этого места: гвалт водяных потоков, разговоры людей за стенами, скрип колес и открывающихся навстречу ворот. Теперь я замечаю, что место обнесено двойной стеной, и первая охватывает даже лес. Странно, зачем обносить такую территорию? По площади это соизмеримо с городом.
По-прежнему бок о бок со мной тишина. В этот раз я держу навернувшиеся слезы при себе. Не хочу, чтобы слуги этого дома, повстречав меня впервые, стали свидетелями моей слабости. Может, меня и привезли сюда, как животное, но я знаю, какова на вкус свобода, и не собираюсь уподобляться безмолвной мебели или подстилке для ног. Или любой иной подстилке…