От последней мысли я вздрагиваю всем телом. Иссур, постыдно игнорирующий моё существование все последние дни, вдруг упирается своим плечом в моё. Его цепи сегодня связывают только руки, оставляя ноги и тело свободными. Однако я видела, сколько зелья ему влили на этот раз. Он едва держится в полусидящем положении. А еще он, как и всегда, очень теплый. Мне становится чуточку легче. Он моё последнее воспоминание о доме, ниточка, связывающая меня с прошлым. Среди всех этих монсманов, он — свой человек. Моя последняя опора. Так сказала Лина…
Что до Леона… Может быть, для Иссура он и хороший друг, раз пошел на такой отчаянный шаг, но я… Не знаю, что чувствую. Там, в лесу, я злилась на солдата по незнанию. Собственная необъяснимая тревожность, сомнения, подозрения — всё это пугало и заставляло выпускать иголки. Теперь я знаю его историю. Виню ли я его? Отчасти да, не стану лгать самой себе. Но, с другой стороны, я понимаю: не будь его, нашелся бы другой. Мало ли в Сангусе бродяг, готовых что угодно отдать за золотые? Кто угодно мог подкараулить на заднем дворе таверны, тюкнуть по голове, и дело с концом. У Леона хотя бы была цель, которую я могу понять. Тот пытался сначала разбудить силу заклинателя, хотел оживить в себе кровь предков. Затем согласился на новую сделку ради друга. Поступила бы я так же ради собственной магии или Лины? Определенно да, если не хуже.
Знает ли Иссур о том, что меня лишили голоса и слуха? Успел ли понять это во время борьбы с наемниками? Если нет, то не представляю, с какими мыслями он прожил весь этот путь. Мы ехали долго, судя по ожогу. Наверняка оборотень звал меня, пытался поговорить, а видел лишь пустой взгляд.
Во мне бурлит кровь от темных мыслей, но я успокаиваю себя тем, что всему придет своё время.
Байерон заплатит, и каждый его сообщник — тоже. Не может же он вечно заглушать мой голос?
Когда мы подъезжаем совсем близко к воротам, я слышу Айланиля:
— Приготовься, дорогая, сейчас твои голос и слух вернутся. Но учти, что даже за первыми внешними стенами моего родового поместья ты не сможешь использовать магию против её хозяев, так же как и сбежать без разрешения любого из членов семьи.
Он разговаривает со мной сухим скучающим тоном, в то время как в моей жизни происходят самые невозможные перемены. Вскоре, как он и сказал, за нами закрываются вторые, внутренние ворота, и как только это происходит, вернувшийся слух буквально взрывает мою голову. Гомон, шепотки, звяканье посуды где-то за стенами, скворчание мяса на огне, топот лошадей. Внутри территория намного больше, чем казалась издалека. Помимо главного здания кругом раскинулся подъездной двор, множество небольших строений — видимо, для прислуги. И это только то, что видно со стороны въезда. Уходящее вдаль ограждение намекает, что и на другой стороне есть множество всего. А если вспомнить о территории, что находятся между первой и второй стеной…
— Папочка!
— Отец!
Двор глохнет от пронзительных голосов: высокий девичий и ломающийся мальчишки. Девушка постарше, на лицо: лет семнадцати — шестнадцати, со всех ног несется к Байерону. У неё богато обшитое белое платье и аккуратные каштановые кудри. Она бросается на шею колдуну и крепко сжимает в объятьях. Паренек, на пару лет младше, ведет себя скромнее. Он ждет, пока его сестра спустится на землю, и мужественно пожимает отцу руку. За их спинами стоит женщина, по внешнему сходству я понимаю, что она их мать. Пока цвет глаз не разбираю, лишь такие же каштановые волосы и черты, что и у дочери. Она ведет себя сдержанно, как настоящая аристократка, в то время как её сын и дочь совсем забывают о достойном их статуса поведении и виснут на отце.
У чудовища есть дети.
Пока Айланиль по-отечески здоровается с подростками: приобнимает за плечо высокого не по возрасту сына, поправляет выбившиеся кудряшки дочке, я вспоминаю, как этими же руками он прижимал моё лицо к помоям на каменном полу. Вспоминаю, как его ногти, крепко держащие шею, царапали кожу, как сверкали его кожаные сапоги, ступающие в жижу, которую мне затем пришлось вылизать. Я очень хорошо помню, и меня снова потряхивает от злобы.
— О, ты привез подарок, как и обещал? — невинно интересуется юная леди, находя из-за отцовского плеча мой взгляд. Подарок?
— Родная моя, ты же знаешь, что рабов у нас в семье принято дарить только после восемнадцатилетия, — его голос мягок, словно шелк, — до этого момента рабыня принадлежит мне.