До этого дня я была уверена, что являюсь колдуньей, ведь мои способности больше всего подходили под магию мелиусовцев. Их силы делятся на основные стихии, а те затем разделяются на множество подгрупп и ответвлений. Магия земли может ветвиться на способности к живым растениями, способности физически перемещать горную породу, выращивать в особенных условиях и ритуалах волшебные минералы, и, наверное, еще на многие направления, о которых мне не рассказывали. Я думала, что раз моя магия рождается от звука, то она как-то связана со стихией воздуха, которым мы дышим, но ошиблась, да и способности слышать немых не вязались с предположением. Будь я хоть немного близка к правде, Байерон сказал бы «о твоем виде» или «о твоей магии». Но нет. Прозвучало слово «раса».
Грета не дает мне времени переварить смысл сказанных Айланиэлем слов и хватает за руку. Её ладонь влажная, и, присмотревшись, я вижу следы мокрых пальцев на ткани её рабочего платья. Похоже, она вытирала ладони на бегу.
«Эти люди знают о твоей расе абсолютно всё», — фраза вспыхивает в голове каждый раз, когда я сталкиваюсь взглядом с проходящими мимо. Я могла бы остановить любого и спросить всё то, о чем долгое время лишь гадала. Вот только доверия нет. Потянусь к кому с разговорами, может, отпихнут или, чего хуже, накажут. Если выносить наказание возьмется сам Айланиль, долго я не выстою.
Та сцена в подвале была самой унизительной, самой разрушительной в жизни. Меня не подкосила даже разлука с названой сестрой. Ведь я всё еще могла верить, что рядом с Ксорой она будет в полном порядке, сумка с деньгами Иссура осталась при них. Не сломали меня и годы издевок в приюте за особенность глаз и выбеленного тела. Понимание, что рядом нет родных и близких — тоже нет.
Но то, что случилось тогда… Со стороны покажется мелочью, но я ни за что в жизни не хочу пройти через это еще раз. Это даже жестокостью не назовешь. Айланиэль не просто покарал меня за испорченную еду и беспорядок. Он надломил внутри меня что-то такое, что отделяет человека от безвольного животного. И эта рана, эта трещина, она всё еще болит где-то в глубине. Не оставляет. Не проходит. Я всё еще чувствую вкус на языке: картофель и вываренный лук. Я больше никогда не возьму в рот ни то ни другое. Хорошо, что хлеб в тот день был вымочен в миске и не ощущался таким, как обычно. Только поэтому я еще могла его есть. Но когда снова давали тот же суп, всякий раз перед глазами вставала лишь каменная кладка и носки начищенных сапог.
Меня тошнит.
— Могу ли я попросить воды?
— Скоро я отведу тебя в комнату, посидишь там немного, пока у меня до тебя руки не дойдут. А воды я тебе кого-нибудь отправлю принести, — я не слышу в словах Греты, ни властности, ни злости, ни насмешки.
Она ничего ко мне не испытывает, я для неё лишь очередная задачка вроде пятна на одежде или не сваренного во время обеда. Может, оно и к лучшему. Грета петляет между носящими привезенный груз, обходит стороной женщину с мокрым бельем, выходящую из большого двухэтажного строения. Оно соединяется длинным проходом с главным зданием, но вместе с тем, стоит само по себе.
Затем Грета едва не сталкивается нос к носу с поломойкой, убирающей капли после женщины с бельем. Мы проходим узкий коридор с открытыми дверьми. За одной из дверей мелькают еще две прачки: их руки по локоть спрятаны в глубоких балеях, края которых испачканы в мыле. За другой успеваю рассмотреть кухню, заставленную столами и жаровнями. Именно отсюда я услышала звук скворчащего мяса. От запаха скручивает желудок и мутнеет перед глазами. Дальнейший путь я смотрю только под ноги, чтобы не оступиться.
— Бабушка, куда ты ушла, мы же не закончили! — визжит маленькая девочка лет семи. В её руках наполовину начищенная морковка.
— Позже, моя хорошая, я скоро приду, — на ходу отвечает Грета, и меня подкашивает от теплоты в её голосе. Услышу ли я еще когда-нибудь такие же добро и ласку в свой адрес от кого-то? Только Лина со мной так и разговаривала, и очень редко Бор.
Мы поднимаемся на второй этаж и доходим до самого конца невозможно длинного коридора. Грета открепляет от пояса ключницу и долго перебирает ключи. В конце концов, в пухлых руках возникает самый старый, ржавый ключ. Не понимаю, почему нельзя было за столько лет заменить замок и как так вообще вышло, что комната пустовала долгие годы. Хотелось бы узнать, как давно моя мама покинула это место и знала ли её Грета.
Когда дверь поддается и распахивается, мы обе заходимся в неудержимом кашле. Внутри ужасно спертый воздух, стойкий запах затхлости и пыли. Грета машет руками, снимая паутину на внутренней части двери и на косяке.