— А можно вопрос? Только это будет секретик, — тихо произносит Элис. Я согласно киваю. Ребенок же, что мне с ней, воевать?
— А как ты смогла от солнышка спрятаться? Другие марэ под солнышком всегда ходят с красным лицом и пло-о-оохо себя чувствуют. Малека однажды так наказали, когда плохо справился на каком-то задании. Выставили на крышу под солнышко и оставили. Малек — мой друг, он весёлый, когда не под гипнозом у синего камушка.
Малек… Еще один из марэ где-то совсем рядом…
— Ты можешь научить Малека не боятся солнышка?
Детские глаза смотрят с большой надеждой, и даже сквозь усталость мне удается посочувствовать искреннему желанию помочь ближнему. Жаль, что однажды даже это милое дитя пойдет в мелиусовскую породу.
— Боюсь, я не смогу помочь твоему другу. Видишь? — вытягиваю вперед руку, — Браслет мне подарила сестра, он и спасает меня от солнца и жары.
— У тебя есть сестра?! А почему её не привезли?
— Она не родная, вот и не привезли.
— Жаль, — Элис опускает голову. — Я бы тогда могла попросить у неё еще один браслет для Малека.
Невероятно невинный и неиспорченный ребенок. Мне хочется приобнять девочку, и отвлечь другой темой, что я и делаю, когда со стороны коридора уже доносится голос Греты.
— Ты почему еще не села есть, всё остынет же, — обращается она к внучке, остановившись у порога.
— Я познакомилась с Айланой, мы с ней теперь подружки.
— Это как это вы подружками стать успели? — женщина глядит на ребенка с любовью, но вопрос заставляет меня напрячься. Это ведь всего лишь ребенок, не думает же она, что я стану ей вредить или возьму в плен для шантажа? Мелиусовцы по себе судят, что ли?
— Она меня обнимала, когда я загрустила из-за Малека и солнышка.
— М-м-м, вот оно что, ну хорошо. А теперь вставай с грязного покрывала и бегом есть!
Элис едва ли воспринимает повышенный тон, как ругань, скорее как игру. Она заливисто смеется и убегает. С досадой я замечаю на спине девочки следы от пыли и прилипшие ворсинки. Грета тоже это видит и поджимает губы.
— Доедай, я подожду, сходим тебе за постельным и какой-никакой одежкой.
Я киваю, не имея моральных сил на новые разговоры. Грета опускается на стул, предварительно отряхнув его от пыли. Она внимательно наблюдает за тем, как я избирательно обхожу стороной картошку.
— Правда, что почти не ела все двадцать дней пути?
Еда резко застревает в горле и мне приходится откашляться. Двадцать дней? Двадцать?! Мои кровотечения опаздывают уже на полмесяца. О Духи, нормально ли это?
— Заболеешь так, — продолжает Грета, не получив никакого отклика.
— А если и заболею?
Она пожимает плечами:
—Отведем к врачу, что уж тут.
— Вот так просто? А разве мне полагается медицинская помощь? Я же, — слова даются с большим усилием, — рабыня.
— Что же теперь, всем рабам помирать после любой лихорадки или ранения? Полагается, конечно. Тебя тревожит что-то? —догадывается женщина.
Я мнусь, не зная, насколько нормально вот так общаться с чужим человеком. Тем более, прислугой Байерона. Но если я хочу когда-то уйти отсюда на своих двоих, мне нужно быть здоровой. А женское здоровье может о многом говорить. Вдруг я умираю?
— Мой цикл… — внимательный взгляд карих глаз вынуждает устыдиться, — Мои женские дни уже должны были давно наступить.
— О как, а мужчина, что с тобой приехал, знает?
Теперь пришла моя очередь очень внимательно смотреть на Грету.
— Иссур то здесь при чем?
— Ну как же… Говорят, он тебя спасал, из-за тебя сюда загремел, знает тебя лет шесть, и несколько раз на кинжал Димита напарывался, когда за тебя вступиться хотел. Говорят, пара он твоя.
Час… Я пролежала в этой комнате от силы час, не больше. Когда послужники успели разнести столько слухов среди слуг? Меня неожиданно пробирает истерический хохот. Он наполнен иронией, злобой, неверием, холодом. Сдается, Грету он пугает. И меня, отчасти, тоже.
— Я не спала с мужчинами, — отвечаю успокоившись, смотря в пустоту.
Женщина теряется.
— Тогда я узнаю у Кассиэля, когда он сможет тебя осмотреть. Есть больше не будешь? — она смотрит на остатки картошки.