– Вот и все, – проговорила она и вдруг почувствовала, что дрожит от смертельного страха перед жутким закольцованным отрезком времени, куда попала так давно.
За окнами снова настойчиво прогудел автомобильный клаксон.
Камера представляла из себя довольно большое помещение без окон и с одной стеной в виде решетки. Вдоль трех других стен тянулись низкие и грязные нары.
На одних нарах присели рядышком мы с Дашей, а напротив нас положили скованного наручниками Васика, который после пленения ментами впал в какой-то ступор и теперь молчал, пяля на нас страшно покрасневшие глаза. На наши вопросы он не отвечал, вообще – за все полчаса, которые мы провели в этом ужасном месте – он не проронил ни слова, и совершенно нельзя было понять, пьяный ли он до сих пор до беспамятства или протрезвел и теперь медленно приходит в себя, припоминая, что же это он такого натворил.
Кроме нас троих, никого в камере не было.
– Да-а... – в который раз вздохнула Даша, – вот уж никогда не думала, что попаду в милицию. Это же надо – сидеть в камере. Ничего себе прогулялись.
– А это разве камера? – усмехнулся давно подслушивавший наш разговор дежурный, который сидел, раскачиваясь на стуле, прямо за решеткой. – Это вовсе и не камера. Это только обезьянник. Мы здесь алкашей держим и других... мелких нарушителей порядка. А камера в подвале. Там-то настоящие преступники и сидят.
– Значит, нас не считают настоящими преступниками? – обрадовалась Даша.
– А я почем знаю, – пожал плечами дежурный и откровенно зевнул, – камера под завязку забита, вот вас первых сюда и сунули. Мне же не докладывают – кого и за что задержали. Я же не майор...
– Можно все-таки позвонить? – в который уже раз спросила Даша у дежурного.
– Нет, нельзя, – покачал он головой, – я не имею права выпускать вас отсюда без специального разрешения. А где разрешение?
Разрешения не было. И мы, и дежурный – знали об этом прекрасно. Даша ничего не ответила на глупый вопрос. Я – тоже.
– Нас ведь скоро отпустят, – сказала только я, – так чего уж... Нам просто позвонить и все недоразумения сами собой разрешаться.
Дежурный молчал, раскачиваясь на стуле.
– Они и так разрешаться, – включилась в разговор Даша, – только – после моего звонка – в десять раз быстрее. А пока ваши коллеги раскачаются... Что же нам теперь – всю ночь здесь сидеть. Еще заразу какую-нибудь подхватим...
– Вот вас, например, за что задержали? – поинтересовался вдруг дежурный.
– Да ни за что! – в один голос воскликнули мы с Дашей.
– Тогда чего вы беспокоитесь? – снова зевнул дежурный. – Ни за что – значит, скоро выпустят. Посидите, отдохните...
– Посидим, – неожиданно злобно проговорила Даша, – только как бы вам вместо нас не сесть... После того, как все выяснится.
Дежурный равнодушно рассмеялся.
– Сколько раз я уже эту песенку слышал, – высказался он, – мэром города угрожать будете? Или самим Путиным.
– Ну... Путиным, не Путиным, а... – Даша загадочно усмехнулась, – знаете, кто это такой?
Она указала на Васика.
– Алкаш какой-то, – поглядев, ответил милиционер.
– Алкаш-то он алкаш, – согласилась Даша, – но если б вы знали, кто его папа...
Не договорив, она замолчала, сохранив в конце фразы интригующую загадку. Дежурный, однако, никакого интереса к родителям Васика не выказал. Он меланхолично сплюнул и потянулся за сигаретами в карман форменной куртки.
– А папа его, – не выдержала Даша, – не последний человек в Москве. Он...
Тут Даша, усмехнувшись, назвала фамилию очень известного в городе бизнесмена-олигарха. Дежурный усмехнулся.
– Хватит дурить-то, – проговорил он, – дети таких родителей не сидят по обезьянникам. Они все в Испаниях и Америках сидят... в испанских и американских обезьянниках... А вот вас, гражданочка, если много будете разговаривать, я сведу вниз – в подвал. В женскую камеру. Там как раз партия проституток-кокаинисток парится. Хочешь?
Победоносная ухмылка разом слетела с бледного Дашиного лица и она снова надолго замолчала, уставясь в пол.
Я решила не отвлекать ее разговорами. Прислонилась спиной к холодной каменной стене и задумалась, закрыв глаза.
«А ведь всего этого могло и не быть, – размышляла я, – если бы я сразу ввела в транс того гаишника... инспектора Барбосова. Он бы вернулся к своим в патрульную машину и сообщил бы, что все в порядке... И менты по своим делам поехали бы... А я... С другой стороны – нехорошо ведь так с представителями власти обращаться. Я не могу использовать свой дар во зло. И отождествляться с экстрасенсами-преступниками, гипнотизирующими милиционеров, чтобы избежать задержания. Но... Если б я знала, что так все выйдет, то, наверное, все-таки попробовала бы. Мы же ведь ничего такого не сделали с Дашей. И машину не угоняли... Кто же знал, что Васик по пьянке потерял где-то свои права? И бумажника у него Даша не нашла. И телефона мобильного. Вот ведь растяпа, этот Васик. Теперь из-за него сиди здесь... в клоповнике, как последний бомж».
От размышлений меня отвлек какой-то неясный шум. Я поглядела на дежурного. Он тоже прислушался и внезапно вскочил со стула, торопливо притушив сигарету.
– Еще одного пациента притаранили, – пробурчал он, – но мою-то голову.
Он нахлобучил фуражку поглубже и шагнул в коридор, оставив дверь открытой. Я встала с нар и подошла к решетке. И прислушалась.
– Кого привезли-то? – услышала я голос нашего дежурного.
– Психа одного, – ответили ему, – отмороженный придурок. Вроде ширнутый чем-то. У подъезда напал на тетку с сумками. Чуть не убил ее железным прутом. Пытались выяснить – за что – он молчит. Все твердит про какой-то последний и решающий бой. Абсолютно невменямый.
– Так зачем его в обезьянник-то? – воскликнул дежурный. – Не хватало мне еще отморозка! У меня там трое... вроде приличные люди. Причем двое – женщины. А вы мне психа какого-то... Вниз его – в камеру.
– Да нельзя в камеру! – закричали сразу несколько голосов. – Там и так битком набито. Ни одного человека не втиснешь. Сегодня же рейд был по анашным точкам. Нарков – полная коробочка. А они все гнилые, как на подбор. Еще от недостатка воздуха подохнет кто – а нам отвечать! Скажут – специально уморили.
– А если ваш псих моих пациентов ухайдакает?! – не сдавался дежурный. – Тогда мне придется отвечать. Ты-то, Смирнов, как обычно выкрутишься, а я...
– Ладно, – перебил тот, кого называли Смирновым, – хватит базарить. Никого он не убьет. Он в наручниках. Тем более, давно уже успокоился – только бормочет что-то. А если хочешь, я постою рядом с тобой у обезьянника – подежурю. Если что – то успеем его скрутить – вместе-то...
– А вот и хочу! – заявил дежурный. – Тогда и на тебе тоже ответственность будет.
– Договорились, – ответил ему Смирнов.
– Ну и все, – усталым голосом резюмировал наш дежурный, – заносите, ребята.
Как только топот нескольких ног стал ближе, я отошла от решетки и села на свое место рядом с Дашей.
Даша так же безучастно, смотрела в пол. Васик ничего не выражающими глазами пялился в стену. Даже на расстоянии в два с половиной метра от него нестерпимо несло ужаснейшим перегаром.
Ну, хоть они ничего не слышали – не прислушивались. Вот еще – не было печали. Так теперь еще и психа в наш обезьянник приволокут...
Додумать мысль я не успела. К решетке вместе с нашим дежурным подошли два милиционера. Под руки они вели какого невысокого коренастого человека с короткой стрижкой в потрепанной одежде с бледным, разбитым в кровь лицом. Ноги задержанного подгибались, будто на плечах его лежала невыносимая тяжесть, а руки были скованы наручниками. Приглядевшись, я заметила, что наручники на запястьях застегнуты очень плотно – железо врезалось в кожу чуть ли не до крови.
Должно быть, это было очень больно, но задержанный явно не чувствовал этой боли. Он, кажется, вообще ничего не чувствовал. Бормотал только что-то неразборчивое себе под нос.