— Это кто же тебя, хороший мой, учил со старшими так обращаться? Да ещё и с дамами? — она отвесила вторую, не менее увесистую, плюху своему обидчику и вполне миролюбиво добавила: — Вот приберёте здесь… Здесь… И, пожалуй, ещё здесь… Потом посидим, поужинаем, а заодно и подумаем, что с вами, горемыками, делать. Авось, и сгодитесь на что-нибудь!
Обитатели гостиницы преследовали своих обидчиков до самых городских стен и на первый раз удовлетворились тем, что выгнали солдат в долину. На самый холод. Когда они вернулись — Квадра, подгоняемая тряпкой и назидательными речами тётушки Шалук, намывала полы, собирала осколки да расставляла уцелевшую мебель.
Ситуация была настолько забавной, что в наступившей весёлой суматохе никто, даже Кинранст, долго не замечал отсутствия Римэ. И если бы не вездесущий Тийнерет, нашедший её медальон, у которого, вероятно, порвалась цепочка — вряд ли кто-нибудь стал бы её искать раньше утра.
Время было упущено…
III
Невидимая рука, зажимавшая ей рот и одновременно увлекавшая куда-то в темноту, на мгновение слегка ослабила свою хватку. Как оказалось, лишь для того, чтобы дать возможность другой руке влить в рот содержимое крохотного флакончика. Напуганная и задыхающаяся Римэ инстинктивно проглотила вязкую жидкость и, не успев даже почувствовать недомогания, провалилась в густую темноту временного небытия.
То ли Ревидан что-то перемудрила, экспериментируя со своим пойлом, то ли давнишнее столкновение с Квадрой, то ли хрупкое сложение Прорицательницы дали о себе знать, но зелье сработало не совсем так, как должно было.
…Когда госпожа Вокаявра очнулась, она увидела, что полулежит на груде подушек в роскошном экипаже. Голова её покоилась на широченном плече пожилого мужчины с израненным лицом. Кажется, он был ей смутно знаком. Но ни сил, ни желания вспоминать, откуда, что, да почему, у неё не было. От человека веяло недоброй страстью, глаза же его были злобны и холодны, однако женщина определённо знала, что ей нечего опасаться. Она чувствовала, что этот мужчина ей бесконечно близок и дорог… Возможно, она могла бы обрести с ним счастье, изменив… Не всё ли равно что: свою ли жизнь, судьбу ли этого уставшего от одиночества воина. Хранить его. Заботиться, в конце концов. Да, именно так и должно было сложиться. Прямо сейчас. И здесь. Но… между таким понятным решением, безусловно сулившим жизнь, полную наслаждений, и душой Прорицательницы неожиданно встал иной образ. Почти позабытый, туманный и далёкий, но когда-то долгожданный и выстраданный. Тот другой человек, чьё имя всё уплывало из памяти, был частью самого существа Римэ. Началом её жизни и завершением её судьбы. Она могла хранить и продолжать только его. Остальное и остальные могли быть лишь отсветом этого единственного или прятаться в его тени. По мере осознания это ощущение становилось главным непреложным… А память — не всё равно ли, что решит показать эта капризная дама? Рано или поздно ей надоест куражиться, и она вернёт и лица и имена…
В душе Римэ по-прежнему горел тёплый спокойный огонь… Всё существо Прорицательницы было переполнено любовью и каким-то новым чувством, сродни глубокому всезнанию, столь почитаемому в её родной Ванирне. С замиранием сердца она поняла, что теперь больше не будет нужно вслушиваться и вглядываться в мир, чтобы прочитать и верно истолковать его смутные знаки. Она сама с этих пор становилась предсказанием. Загадочным и неотвратимым.
Не зря говорят, что торговец рыбой перестаёт чувствовать вонь. Осознав, что вожделенное сокровище оказалось у него в руках, Наместник решил, что медлить до свадьбы не имеет смысла. Распаляясь всё больше, Цервемза в очередной раз объяснял себе, что, мол, в конце концов, имеет он право вознаградить себя за фиаско и унижения последних суток! Чтобы иметь возможность сделать свою даму сердца ещё и дамой тела, он предпочёл отправиться в Мэнигу на экипаже, а не воспользовался перемещающим ковриком. Со смешанным чувством надежды на взаимность и сомнения в действенности снадобья Цервемза наблюдал за тем, как женщина приходит в себя. Едва дождался… Склонился к ней. И отпрянул… Он ожидал встретить влюблённый или хотя бы покорный взгляд, на худой конец, увидеть в её глазах ненависть или страх — ничего этого не было. На него туманно смотрела сама премудрая Вечность…
Ласково и спокойно, как-то по-домашнему улыбнувшись Цервемзе, Римэ без предисловий произнесла: