Наместник кивнул.
— Я видел, как Шаракомская Четвёрка вела сюда арестованного Хаймера Курада, бывшего Императорского Первооткрывателя, предателя Короны и моего личного врага.
— Он арестован по моему приказу. Что из этого?
— Почтеннейший господин, солдаты во главе с Командиром договаривались не только отпустить пленника, но и перейти на его сторону! У меня нет доказательств, но я готов понести любое наказание, если это не так…
— Значит, говоришь, любое? — теперь уже Цервемза перехватил взгляд Алчапа.
Похоже, тот говорил правду. А даже если и нет — акция устрашения никогда не помешает, особенно в этом смутном городе. Наместник с тоской подумал о тех временах, которые знал понаслышке, но понимал, как будто был оттуда родом. Согнали бы сейчас всех горожан на Площадь Совета да и устроили показательную казнь, чтоб другим неповадно было. Заодно, может быть, кровью и страхом сломали бы невидимый щит, прикрывающий город.
— Да, почтеннейший господин… — совершенно спокойным и уверенным тоном ответил воин-палач. — Я полностью отвечаю за свои слова и готов заплатить за них втройне, если мои обвинения ложны.
Выслуживался ли он или ценой других жизней спасал свою… — Цервемзе было безразлично. В нём кипела, ища выхода, бессильная злоба, знакомая лишь неудачникам.
— Ладно… Займись тем растяпой.
— Да, почтеннейший господин! — поспешно ответил Отэп.
V
Примерно с тех пор, как дюки впервые покинули Сударб, в Империи развелось громадное количество различных злодеев. Чтобы искоренить их, иных сажали в тюрьмы, а других, совсем уж закосневших в пороке, весьма охотно предавали разнообразным пыткам и лютой смерти. Убывало ли от этого количество преступлений, никто не знал. Скорее всего — нет. Законы всё ужесточались и вскоре коснулись даже бездомных детей, подворовываших в пекарнях хлеб. Особенно же доставалось тем, кто сомневался в правоте Императоров или исподволь заводил разговоры о дюках. Наказания далеко не всегда соответствовали совершённому проступку, зато позволяли в полной мере разгуляться извращённой фантазии палачей. Постепенно казнь стала считаться забавным зрелищем и щекочущим нервы развлечением, полюбоваться которым собирались целыми семьями. Интерес к жестокости порождал всё новые, более изощрённые способы истязаний и умерщвления. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, но тогдашнее возвращение длиннолицего народа положило этому конец. По крайней мере, монархи устали проливать кровь и перестали карать смертью. Не мог смириться с этим Лоз Рассыпавшийся. И тогда сделал он так, что люди додумались до создания огненного зелья, которое хотя лишило обывателей удовольствия созерцания расправы, зато с успехом заменило и многие пытки, и саму смертную казнь. Особенно популярно оно стало спустя лет пятьдесят после воцарения Йокеща. Слишком уж многие усомнились в самой возможности императорского бессмертия. А когда в Империи ввели запрет на разведение гладиолусов — Сударб охватила эпидемия, выжигавшая крамолу вместе с её носителями. Не применялась эта отрава лишь в Дросвоскре, зато остальные провинции хлебнули её с лихвой.
Новое зелье наполняло душу приговорённого огнём, который выжигал все мысли и чувства, кроме муки. Постепенно человек настолько превращался в боль, что начинало медленно тлеть его тело. Этот кошмар мог продолжаться бесконечно — часы, дни… и даже недели. Смотря по тому, насколько тяжким считалось преступление. Если добавить, что один из компонентов зелья до самого конца не давал обречённому ни уйти в спасительное безумие, ни хотя бы на время потерять сознание, то становится понятно, отчего в Сударбе с тех пор больше не слышали ни о заговорах, ни о бунтах, а граждане Империи предпочитали быть всем довольны и преданно любить Императора. Впрочем, за мелкие преступления наказывали лишь несколькими каплями. Но и эту пытку мог выдержать далеко не всякий. Обычно приговорённые умирали в течение первых суток. Лишь единицы владели секретом, позволяющим пережить экзекуцию и остаться собой.
VI
Отэп знал это лучше других, потому что сам был одним из выживших. Давным-давно, уже опоённый и принятый в Квадру, он никак не желал расставаться со своим даром и даже во время обучения пытался украдкой петь. Летать, правда, не получалось. Тогда его решили наказать за строптивость… И уже, взяв в руки кубок с зельем, он понял, что огню не нужно сопротивляться — нужно самому почувствовать себя пламенем, тогда оно выжжет только боль и погаснет. Это было бесконечно мучительно и страшно. Но он не проронил ни звука… И уцелел. Дар и самую память о нём потом всё-таки вытравили, но душа, пускай больная и ослабевшая, осталась при нём. Только спряталась в таком укромном уголке, что и сама забыла о своём существовании.