Как показала практика, что бы ты ни делал в программе, она не сохраняла изменения, несмотря на то, что сама же не забывала напоминать сохраниться пользователю, когда он тот совершал малейшие манипуляции. Представьте себе, что вы сотрудник пожарной службы и ваша работа, как ни странно, тушить пожары. Тушите, тушите почти потушили, и тут падает метеорит, сжигая всё на сотни километров.
Помимо проблем с внедрением нового программного обеспечения, интенсивность работы росла с беспощадной скоростью. Шаха считал, что «мелкие технические проблемы» - не повод топтаться на месте. Процессы менялись, преображались, эволюционировали. Одни убирались, вместо них появлялись другие, более громоздкие и сложные, но с точки зрения учёта - верные. Чем сильнее росла интенсивность работы, тем больше подрывалась моя психологическая устойчивость. Благодаря приобретённому чувству гиперответственности (спасибо хорошей зарплате), я старался успевать везде и вся. Не важно как, но я должен был быть лучше своих коллег как минимум на голову - это увеличит мои шансы избежать непредсказуемой волны сокращений. Тактика была элементарной - я старался перелопатить столько работы, чтобы получить в своё распоряжение некоторое время для передышки. Суровая реальность показывала, что это невозможно. Всё чаще я стал выходить по субботам, и всё сильнее от этого страдала Катя.
С поиском работы у неё было не то чтобы туго, а совсем никак. С одной стороны, мне не хотелось на неё давить, а с другой, какое-то чувство обиды и социальной несправедливости не давало мне спокойно жить вместе. Понимая и принимая вынужденное Катино бездействие, вроде бы моральную ответственность с себя снимаешь, ведь ты «единственный кормилец в семье», но претензии относительно недостатка внимания и порождаемое ими чувство вины росли как на дрожжах. Несмотря на железный аргумент, что работать надо, ведь ответственность на плечах, Катя ныла: «Мне тебя не хватает и всё», не понимая и десятой части того, что я делал по долгу службы и зачем. В её понимании работа - это такое место, где надо вести себя так, чтобы не ругали и вообще никто не имеет права что-то от тебя требовать после восемнадцати ноль-ноль. Понятие «План» для неё было сродни выходящей за рамки понимания дикости. Для нее это было не то, к чему менеджер должен всеми силами стремиться (во славу зарплаты, аминь), а извращенным способом материального наказания менеджера просто потому, что так кому-то наверху захотелось.
- Ты не понимаешь, - говорил я на кухне. - Есть такая вещь как бюджет, который прописан на год. Эта цифра по расчётам поделена на адекватные части в рамках двенадцати месяцев, из которых состоит план. Каждое невыполнение - это отражение на общем бюджете. Чем хуже дела в компании, тем хуже её сотрудникам и наоборот.
- Ты как-то слишком наивно мыслишь, Максим. Вот эта ваша, как ты её называешь, «переменная часть» - способ типа официально недоплачивать и экономить на сотрудниках.
- Но если человек не будет стараться что-то сделать лучше и будет сидеть на фиксированной ставке - это путь в никуда, как для сотрудника, деградирующего от бездействия, так и компании, которая подвержена моральному старению без развития.
- А почему именно «человек» должен стараться что-то изменить? Сколько получает он, а сколько его директор? Человеку должны быть созданы все условия для выполнения его служебных обязанностей. Ваш план - всего лишь рычаг для манипуляций. Хочу плачу́, хочу не плачу́.
- С таким подходом люди не будут работать. Никто даже не захочет идти в такую компанию.
- Максим, к вам очереди не стоят.
Я помолчал, подумал. Как можно, имея возможность хорошо зарабатывать в одной из компаний корпорации «МАТЬ» добровольно от этого отказаться?
- Кто такое говорит? - посмотрел я на Катю.
- Люди, которые, так или иначе, связаны, или наслышаны про вашу компанию.
- Какие должности они занимают? Сколько зарабатывают?
- Максим, не всё меряется деньгами.
«Абсолютно всё можно измерить денежной валютой», - подумал я, но промолчал.
- Есть люди, - продолжала Катя. - Для которых личная свобода и какие-то духовные аспекты важнее тупого заработка.