И сейчас, поднявшись на площадку на крыше одного из домов по деревянной лестнице, откуда было все отлично видно, Аглия понимала причину паники. В огромной крепкой стене зияла черная дыра, а кусок камня вывалился на землю, похоронив под собой нескольких дозорных. Там, с другой стороны, в ночной мгле, она видела оскалившиеся огни.
- Напали! Напали! - кричал кто-то очень громкий, проносясь по улицам, и его подхватывали остальные россыпью совершенно разных голосов, звучащих нестройно. - Напали! Якаули у стен!
Дева прижала руки ко рту, в ужасе уставившись во тьму. Якаули - это жители севера, в том числе Бато, и она тоже была из этого народа. Страх за собственную жизнь заполонил все сознание девушки, что, расплакавшись, рухнула на колени, продолжая прижимать ладошки к лицу, растирая слезы вместе с темной пылью по светлой коже. Мимо проносились облаченные в доспехи воины, гремящие железом, что были вовсе не символами, а действительно готовыми убивать и умирать людьми, с застывшей суровостью на широких загорелых лицах.
Раздался повторный грохот, и уже второй кусок стены рухнул на землю, а камень, пущенный из катапульты, что стояла по ту сторону, пролетел над крышами домов и рухнул где-то на окраине, подняв тучи пыли в застывший воздух.
А потом все вновь остановилось - и воины, и обычные люди, и враги, и даже пламя словно перестало плясать под тихим ветром. Разрезав ночную пелену вверху и ударив тяжелым рокотом по наступившей тишине, из-за гор, что располагались сзади и справа, вылетел огненный огромный шар. Ярко-красный с золотистыми и оранжевыми всполохами, он преодолел стремительно расстояние до стены и рухнул за ней, обуяв пламенем врагов. Раздались полные ужаса крики, и запах паленой плоти и дерева достал даже до самых потаенных уголков города.
За стеной что-то шевелилось, крутилось, басовито урчало и хрустело мертвыми телами и подмятыми на землю деревьями, а на земле догорали едва заметные катапульты, роняя пепел и крошево на землю. Ужас накатил снова, и Аглию скрутило, а изо рта на площадку хлынула заполонившая горло желчь, что обожгла горло и рот мерзкой горечью. Живот заболел, а ноги отказывались слушаться, как и руки, дрожащие с такой частотой и силой, словно тонкие веточки под ураганом.
Через стену что-то яркое и горящее перемахнуло, взвилось в воздух, обожгло теплом, а потом с ревом обрушилось на находящуюся между двумя стенами высокую тонкую гору, подняв в воздух клочья травы и земли. Этим «чем-то» оказалось огромное живое существо, что, казалось, состоит из бушующего красного пламени и гуляющего вокруг ветра. Огромное и непонятное, оно несколько секунд смотрело на народ черными провалами глаз, цепляясь когтями за обуглившуюся под ними землю, а потом заурчало.
А потом случилось то, чего находящаяся в ужасе Аглия не могла ожидать - народ, притихший, испуганный, начал опускаться на колени, склоняя головы почти к самой земле. Раздались восторженные крики, полные восхищения и благоговения, облегченные стоны и счастливый плач, и только дети и новоприбывшие смотрели с ужасом.
Существо, словно удовлетворенное реакцией народа, взвилось в воздух и скрылось за горами, и почти одновременно с этим люди вскочили на ноги и понеслись заниматься делами - чинить стены, проверять свои семьи, помогать пострадавшим. Аглия поднялась с трудом. Ее шатало, ноги тряслись, платье было испачканным и помятым, лицо серым, а глаза щипало из-за грязи. Во рту горчило и пекло после желчи, а горло и грудь словно сдавили каменными глыбами.
Ей потребовалось много времени, чтобы относительно прийти в себя и наконец начать путь к дому.
Спустившись на землю и с трудом пойдя по дороге в сторону дома, Висса услышала плач. Громкий, надрывный и полный горя звук, что врезался в сердце раскаленной горящей стрелой. В Рибауле раньше не плакали - уж точно не от боли, горя, страха. Только от счастья.
Но гораздо страшнее было то, что Аглия знала того, кто плакал - это была ее мать, не успевшая снять фартук, стоящая на коленях посреди улицы и размазывающая крупные частые слезы по щекам. У ее ног лежал... кто-то, из-за кого сердце девы пропустило удар. Широкоплечий силуэт темноволосого мужчины, что навсегда закрыл глаза. Некогда синяя туника была черной от крови и грязи, а грудь человека стала до ужаса тонкой.
Смотря на мертвого собственного отца, которого, судя по ранам, придавило камнем, сразу лишив жизни, светловолосая дева проклинала этот день, час, эту минуту. И того Бога, что не смог из защитить.