«Эстетический призрак» прекрасного в природе и искусстве также не иллюзия, и надо очень жалеть, что К. Ланге в своих сочинениях по эстетическим вопросам употребляет совершенно неподходящее и вводящее в заблуждение выражение «иллюзия», чтобы обозначить то, что со времени Шиллера и Шаслера все привыкли совершенно ясно и метко называть «эстетическим призраком». Иллюзия — настоящий обман, от которого, как от очевидного обмана in concreto, нельзя отделаться и тогда, когда мы косвенно, путем размышления in abstracto, пришли к убеждению, что этот обман в действительности существует. Эстетический призрак исключает реальность и при созерцании отвлекает нашу фантазию и наши чувства от действительности, сосредоточивая их на самом себе.
Иллюзия, в настоящем смысле этого слова, — обман чувств и галлюцинация, которые вызывают представления, не соответствующие действительности, и заставляют принимать кажущееся и воображаемое за действительность. Они происходят от того, что наши восприятия находят ложное толкование в сознании, которое наши субъективные внутренние ощущения объясняют извне полученными впечатлениями. Штейн сознает, что это настоящее психологическое значение слова «иллюзия» не в состоянии поднять ценность иллюзии, поэтому он исключает психологическую иллюзию. Если мы прибавим, что вместе с психологической иллюзией исключаются еще эстетическая, эволюционная и основанная на теории познания иллюзии, и остается одна эвдемонологическая иллюзия наслаждений, то нельзя уже оправдывать положения, что «все — иллюзия» в широком смысле этого слова, а следовательно, обратное положение также теряет свою справедливость.
Можно ли дальше приписать эвдемонологической иллюзии такую высокую ценность, как утверждает Штейн? Штейн видит ее ценность в способствовании тому, что он считает высшим благом, т.-е. жизни. Жизнь, однако, не является высшим благом, если мы приложим к ней какой-нибудь другой, но не иррациональный масштаб слепой привязанности к жизни. Дело не в том, живем ли мы или нет, но в том, как мы живем, если мы живем. Жизнь, сама по себе, не имеет ценности, она приобретает всю ценность только тем, что становится средством к тому, что обладает ценностью. Если другие, высшие ценности требуют, чтобы жертвовали жизнью для них, то было бы презренно уклониться с трусостью от этой жертвы. Точно также с каждой другой точки зрения, исключая точку зрения неразумной, слепой привязанности к жизни, умножение и повышение жизни не имеют ценности, если они не служат средствами для целей, которые достижимы только благодаря повышению жизни. Даже если бы Штейн был прав в том, что иллюзия наслаждения способствует жизни, то и тогда нельзя было бы заключить о ее ценности, не доказав раньше, что она способствовала жизни именно в том направлении, которое привело к созданию высших ценностей жизни. Этого доказательства мы, однако, не имеем. Если мы спросим дальше, чем же эвдемонологические иллюзии способствуют жизни, то получаем ответ, что, с одной стороны, вызванное ими наслаждение способствует жизни, с другой — они сами, как мотивы, побуждают нас к действиям.