— А я ведь всё на тебя смотрю. Кали. Типа богиня, да? — он всё ещё стоит над ней, бритый мексиканец с татуированным затылком, а Кали смотрит на него снизу вверх бешеным взглядом затравленной хищницы — ослабевшей, но всё ещё злой.
— Надо же, я думала ты, кроме алфавита, ничего не читал, — едва шипит она ему в ответ, понимая, что потеряла голос.
— Ещё увидимся, богиня, — он сально скалится и уходит. Кали понимает, что в баре больше никого не осталось. В разгар рабочего вечера у неё нет ни одного посетителя.
Движение напротив привлекает её внимание — надо же, Кали совсем забыла про Гейл. Проститутка, отчаянно воюя с непослушным телом, хватается за сиденье, поднимается на ноги и плюхается мешком на диван.
— Ты ни хрена не сделала, — смачно отхаркиваясь прямо на пол, заявляет Гейл. В её глазах вызов, злость и остатки пережитого ею безумия. Она, с красным натруженным ртом, в порванном платье, с раскинутыми ногами, в следах крови от разрывов и в багровых отметинах чужих ладоней, выглядит самодовольно, словно только что принесла кровавую жертву или наоборот, получила извращенное удовольствие, а может, просто заставляет себя так думать, иначе поедет головой.
— Умоляю, не садись голой жопой на диван, — потирая запавшие от вечного недосыпа глаза, просит Кали, намереваясь, наконец, уйти и просто где-нибудь прилечь хотя бы на пять минут, потому что надо будет сразу же разобраться с наблевавшей барменшей, которая, наверное, уже наклюкалась от шока, а после выдраить всю мягкую зону, помыться, постирать свои шмотки и так далее, уже мозги болят думать.
— Ты ни хрена не сделала, сука, — рычит Гейл, собирая ноги и подаваясь вперёд всем телом, словно хочет напасть, если бы у неё оставались на то силы.
— Я должна была рядом с тобой раком встать?! — Кали отчего-то не чувствует ни жалости, ни сострадания, хочется расквасить Гейл лицо, сломать её надвое, вышвырнуть из бара и никогда больше не видеть. Эта злость, копившаяся в ней долгие месяцы, вдруг получает направление — Гейл теперь будет живым напоминаем той дерьмовой жизни, по правилам которой Кали теперь приходится играть, и Кали её за это ненавидит.
— Должна была! Я теперь неделю работать не смогу, пока зад не срастётся. Мамуля мне башку открутит, — Гейл самозабвенно обвиняет её во всех смертных грехах, а Кали лишь сильнее закипает, не пытаясь сдерживать ярость, словно именно эта слепая ярость, направленная на всё и ни на что конкретно, не даёт ей окончательно сломаться.
— Ты делала левак, тебя спалили, моя какая вина?
— Ты сдала их парня легавым, а на мне они оторвались!
— Я никого не сдавала. Просто один из них оказался слишком ушлым. Свали с дивана, Гейл!
Гейл, глядя Кали прямо в глаза, расслабляет сфинктер и напрягает живот. Характерный звук выходящих из организма воздуха и жидкостей заставляет Кали вылететь прочь из зала и закрыться на маленькой кухне, где девчонки-официанки сервировали нехитрые закуски к заказаному бухлу, иначе она бы просто вынула пистолет и снесла ей башку.
Когда к ней заходит Раиса, Кали выпивает залпом уже третью чашку кофе, тянется к бутылке виски и плещет прямо на опоясанное тёмным ободком дно. Раиса дёргает чашку на себя, не позволяя Кали опрокинуть пойло себе в рот. Виски разливается липкой коричневой лужей, чашка высказывает из её пальцев и звонко разбивается под столом. Рейес роняет голову на скрещенные руки и, наконец, отпускает себя.
— Даже не думай начинать, — сурово одергивает её Раиса, пряча бутылку в шкаф под стекло. — Гейл — дура, плюнь на неё.
— Мне нужны деньги, — через придушенное слезами горло с трудом идут звуки. Кали безуспешно пытается справиться с собой, но выходит из рук вон плохо. На грудь словно кто давит ногой, дышать невозможно, а слёзы сплошным потоком льются из глаз, будто их там целая цистерна. Кали плачет лишь второй раз за всё это время. Первый случился после знакомства с Гарсией и баром — местом, в котором она теперь отбывает наказание за чужие грехи, не хуже, чем в тюрьме.
— Ну, я тебя нормально продать не смогу, у меня контингент, сама знаешь, клерки, консультанты, нищая шушера, короче. Сходи к Рори «В раз, два». Он таких как ты, свеженьких, незатасканных за дорого продаёт всяким мудакам. Только готовься к наручникам, стволу в жопе, патронам в вагине и прочей херне. Ну, или цены на выпивку поднимай.
Кали знает, это у Раисы юмор такой, этот вариант она ей всерьёз предлагать не станет, но отчего старая, битая жизнью сутенерша питает к ней такие тёплые чувства, всё ещё остаётся для неё загадкой. Может, от того, что Кали держит бизнес на плаву, позволяя зарабатывать и ей, а может, от того, что напоминает Раисе её саму, ещё не поломанную, ещё молодую и красивую, ещё хозяйку собственному телу.