— Слушай, и ещё. Помнишь, ты Суареса задержал? Я слышал, его скоро под залог выпустят. Всё псу под хвост.
Фрэнк уходит из зала и Кайл цедит «Твою мать» сквозь плотно сжатые зубы. Он гоняет по кругу один и тот же вопрос, мусолит едкую, как кислота мысль о том, кому понадобилось платить почти три сотни тысяч за такого редкостного выблядка и как вообще в Департаменте одобрили такую возможность при таком хвосте дел, тянувшимся за Суаресом уже не первый год. Когда Хантер вскользь спросил об этом у напарника, тот ответил, что по слухам, доказательства изнасилования и убийства девочек нет, на нём висят только кражи и лёгкое телесное, адвокат лихо отмазал его от ожидания суда за решёткой. Злоба настолько захватила его, что он забыл о бронежилете и едва не словил пулю при задержании одинокого стрелка, накачавшегося до беспамятства какой-то дрянью и палившего без разбора из окна своей квартиры. Кайлу было плевать на возможное предъявление обвинений в превышении полномочий в применении силы — он прострелил задержанному ногу и вывихнул обе руки, надевая наручники, но ярость лишь множилась, распирая в груди огнём. К концу смены, стоя в оцеплении и разгоняя зевак, пока стажёрка дрожащими руками разматывала жёлтую ленту вокруг места, где нашли свежий, обезображенный труп молодой женщины, Кайл готов был сдать значок, пока не увидел Кали.
Она грузила пакеты из стоящего по соседству супермаркета в пикап, обеспокоенно посматривая в их сторону. Кали подошла к кому-то из толпы и, видимо, спросила, что случилось. Когда ей отвечают, она испуганно прижимает ладонь ко рту, и Кайл вдруг сразу понимает, что если Суарес и придёт «мстить», то не к нему, а к ней.
Хантер в какой-то необъяснимой, немой прострации, обтекаемый со всех сторон спешащими, напуганными людьми, смотрит, как она садится за руль, как дёргает рычаг передач и трогается с парковки. Перед выездом Кали ловит его взгляд, словно чувствует, что на неё кто-то смотрит, и тут же раздражённо отводит глаза. Она его помнит, и Кайл отчего-то решает повременить со значком. Ещё пригодится.
<center>***</center>
Этот вечер грозится стать одним из самых неспокойных. Сегодня много пьют, выясняют отношения, орут и дерутся, благо, что на улице, иначе вся сегодняшняя выручка ушла бы на ремонт и закуп посуды. Девочки Раисы работают без продыху, и Кали всё сильнее и отчётливее чувствует беспокойство. В вопросах ведения нелегального бизнеса Кали — теоретик и с удовольствием бы им оставалась, если бы жизнь не прижала её к стенке. Доходы от деятельности Раисы составляют почти треть её ежемесячной выручки, такая вот нехитрая бухгалтерия доказывает, что работая честно, Кали с долгами не справится. Ещё и срок лицензии на продажу алкоголя истекает в следующем месяце. Полнейшее дерьмо.
Грохот опрокинутого стола заставляет выронить из рук счета и выскочить из маленького закутка, где располагался её кабинет. В центре зала не на шутку сцепились двое, Кали готовится помахать пистолетом из-за стойки, но резкое движение слева перехватывает её внимание. Кто-то высокий и жилистый несколькими точными движениями опрокидывает пьянчуг на пол. Один, подняв перед собой руки в знак безоговорочной капитуляции, отползает за перевернутый стол, второй продолжает сопротивляться, но получает от неизвестного ногой под дых.
— Пасть закрой, я полицейский. — отчётливо слышит Кали, когда тот склоняется над ним, прижимает ему голову к полу и заламывает руку. Она узнаёт этот голос. В её заведении снова этот проклятый патрульный, будь он неладен.
Кайл почти час мусолил выдохшееся пиво, разыскивая хозяйку бара взглядом. Спросить о ней напрямую у официанток или барменши он отчего-то не решался. Хантер не знал, что сказать ей, как донести до неё то, что с выходом Суареса на свободу ей грозит опасность и как она должна теперь себя вести, и самое главное, как доказать, что его помощь искренна и ему ничего не нужно взамен. Он сам не знает, отчего так вцепился именно в неё, почему его необъяснимая жажда робингудства носит такой точечный характер. Кали Рейес не единственная в этом районе, кому нужна помощь, но она оказалась единственной, кому он действительно мог помочь, имея на руках информацию и нужные связи, и, самое главное, очень хотел. Наверное, его подстёгивало всё то же чувство вины, которое порой руководило им не хуже базовых инстинктов.
«<i>Ты слишком сознательный, Кайл. Много на себя берёшь»</i>
И ещё это чувство бешеной злости, которую он никак не мог утихомирить. Она ломала ему кости и даже два часа в спортзале и спарринг с сержантом, которого он завалил дважды, не сумели помочь.