— Да вот, перетереть встретились. Мне склады нужны, через два дня здесь погрузка-разгрузка будет у старших. Тут, блин, левые мексы шныряют, а нужно, чтобы эти пути были чистые, помнишь, я рассказывал? С копами я договорился уже, ну, чтоб ты в курсе был. Я говорил старшим про левых, сказали, разберутся сами. А Дре такой, типа, слушай, вы тут какие-то мутки мутите у нас, а я не при делах, пришлось ему денег отвалить и сказать, что если что вся ответка на меня пойдёт. В общем работы дохренища. Я, как сраный дипломат тут, блять. Они ещё и маршрут поменяли в последний момент.
Коул вываливает на него всё, без пауз и лирических отступлений. Он выглядит озабоченным и усталым, это видно по сизым пятнам недосыпа под впалыми глазами, по наспех зачесанным назад, мокрым волосам, которые Коул обычно тщательно укладывал.
— Они это кто?
— Да старшие. Я с этим Данэмом завтра встречаюсь, сивый такой хрен, помнишь?
— Что они перевозят, узнал? — Кайл чувствует, что эта тревожность, которую брат так тщательно пытается скрыть, заполняет его сверху донизу.
— Ну, ты меня прям допрашиваешь, эй, — Коул смеётся, но смех его звучит звоном лопнувшей струны, слишком сильно натянутой. Губы тянутся в оскале улыбки, но взгляд остаётся серьёзным, цепким, пронизывающим, словно то, что они по разные стороны баррикад, неумолимо, день за днём проедают брешь в их братской преданности.
— Профессиональная деформация. Понять, простить, — отшучивается Кайл, с досадой понимая, что у брата вскрылось двойное дно, на которое ему доступ закрыт. От этого где-то в груди ворочается раскаленный прут, и Кайл едва держит себя, чтобы не выскочить, не схватить Коула за грудки, не проорать ему в лицо «Это же я! Я, чёрт побери. Хватит играть!» Настроение, подавленное новостью о выходе Суареса, становится вовсе паскудным.
— В душе не ебу, честно. Моё дело маленькое, всё прикрыть, чтобы муха не пролетела.
— Ну, а сам что думаешь? — Кайл не сдаётся, и Коул, словно почувствовав этот груз отчуждения, лежащий на плечах Кайла, открывается ему, пусть и привык уже без брата обходиться.
— Ясное дело, наркота. Самый головняк, чтоб его.
— Коул, — Кайл подаётся вперёд, внимательно и серьёзно смотрит на брата, чтобы тот понял, что шутки кончились. — Тут федералы на каждом шагу.
— Знаешь, как я понимаю расклад, — Коул новость проглатывает молча, решая не подавать виду, что эти чёртовы федералы ему, как кость в горле, и проблем ему без них хватает, уводит тему чуть в сторону, пытаясь его успокоить, да и себя заодно. — Там два босса сцепились на чём-то, а моё дело маленькое. И его надо нормально сделать. Конечно, надо в оба смотреть, но я думаю, всё чисто пройдёт.
— Ты сам-то себе веришь? — Кайл со свойственным ему спокойствием, с холодной выдержкой хирурга лезет ему под шкуру.
— Не из такого дерьма выходили, — нетерпеливо отмахивается Коул, вскакивая с дивана и утыкаясь в мобильник.
— С федералами ещё не тягались.
— Чего ты хочешь, Кайл?! — Коул вдруг взрывается, повышает голос, но тут же осекается, взглянув на брата. Они ни черта не похожи, несмотря на то, что когда-то делили одно материнское чрево на двоих, но он видит в его усталых глазах отражение собственных тревог. За абсолютной уверенностью в благополучном исходе дела, он прячет страх за своих людей, за свою семью.
— Чтобы ты притормозил, — не меняя тона отвечает Кайл.
— Соскочил то есть? Ты угораешь? — весь пыл Коула разбивается о железобетонную невозмутимость брата, впрочем, как и всегда.
В юности Коул даже злился на него за это.
<i>«С тобой даже спорить скучно, хер тебя выведешь!» </i>
Кайл никогда ничего не доказывал ему с пеной у рта. Он предпочитал переждать вспышку ярости, а после начать бомбить железными контраргументами так, что Коулу просто нечего было возразить. И сейчас Кайл не изменяет себе.
— Я не хочу тебя хоронить.
В квартире повисает плотная, наэлектризованная тишина. Кайл водит языком по зубам, будто после слова «хоронить», сказанного в сторону брата, во рту чувствуется мерзкий привкус трупного яда. Его хочется выхаркать, выплевать или запить чём-нибудь крепким и забыть навсегда, больше никогда не произносить вслух. Коул смотрит на него в упор и молчит, а Кайл без толку, слепо водит взглядом по выцветшему ковролину и не может поднять на брата глаза. С него будто свалился панцирь, обнажив душу, болезненно-ранимую, которую себе самому-то стыдно показать, не то что ещё кому, пусть даже самому родному человеку. Этот страх — страх потерять друг друга — вспыхивает у обоих одномоментно и прогорает, как спичка, сменяясь у одного опустошением, у другого злостью.