— Я тебя тоже, но я ведь тебе ничего не говорю. Твоя форма, сука, здесь как мишень, но я же молчу! — Коул обрушивает на брата то, что так долго замалчивал, делая вид, что понял и принял его выбор. Его крик обрывается на высокой ноте и рассыпается эхом где-то под потолком у лампочки, висящей теперь вместо старой кованой люстры, давно проданной на барахолке. В ушах остаётся звон, а в душе — тупое желание спустить всё на тормозах или вообще никогда не начинать этот разговор. Оба слишком глубоко увязли, чтобы соскочить, и на фоне этой простой истины такие разговоры — пустое сотрясание воздуха, лишняя трата нервов.
— Я хочу, чтобы ты был осторожнее, понимаешь? Пока мы мелкие были, нам всё с рук сходило. Детство кончилось, брат, если ФБР или УБН насчёт прижимать, ни ты, ни твои ребята не вывернутся. И я не смогу помочь, — но Кайл продолжает напирать, сколько ни юли, его с мёртвой точки не сдвинуть. Как баран, которого тянут в сторону бойни. Коул лишь обессиленно падает обратно на диван.
— Твои ребята, — едко усмехается Коул, повторяя его слова. — Когда-то они были и твоими тоже.
— Я всё помню. И ни от чего не открещиваюсь.
Кайл помнит, как превратил рожу одного из «Шакалов» в фарш и что мудак этот теперь не может ходить, да и самих «Шакалов» с тех пор не существует. Помнит, как грабил продуктовый, как бил окна, как выворачивал карманы заблудшим туристам, одетым в модные лейблы, потому что мать болела и нечего было жрать. Помнит, как брат впервые убил и как после он помогал ему скидывать тело в канал. Помнит, как кормил бездомного пса, пока того не переехала машина — тогда он переживал больше, чем после того, как впервые произвёл смертельный выстрел из табельного пистолета. Он никогда не ставил себя выше брата, понимая, что они оба слеплены из одного дерьма, и что право на убийство, данное ему Департаментом полиции, не делает его меньшим ублюдком, чем он есть на самом деле. Наивные юношеские мечты сделать мир чуточку лучше подло ударили его по загривку, теперь же он просто хочет, чтобы его близкие продержались в этом блядском мире чуть подольше.
— Слушай, да не сдохну я, не дождешься, — наверное, о ментальной связи близнецов не лгут. Коул считывает его, словно штрихкод, заглядывает в мысли, без труда раскрывает истинные причины беспокойства, не позволяя разговору на повышенных тонах перейти в настоящую ссору. Он примирительно улыбается и хлопает Кайла по плечу. — Чего хотел-то, выкладывай.
— Хочу помочь одному человеку.
— Человеку с сиськами? — Коул неприкрыто радуется, что беседа, наконец, сменила вектор. Он радуется, что брат переключился тоже — Кайл прикрывает ладонью лицо и закатывает глаза, смущается его нахальной прямоты, но виду не подаёт.
— Это важно?
— Я рад, что ты после Риты в себя стал приходить.
— Это не то, — Кайл встаёт в защитную позу, и Коул решает не давить. Сам расколется.
Странное чувство. Кайл ловит себя на мысли, что он думает о Кали Рейес постоянно. У себя в квартире, в передышках между вызовами на работе, и даже здесь, «дома», где мысли о настоящем и призрачном будущем оставляли его, позволяя погрузиться в воспоминания детства. Он не был в её баре несколько дней, убивал свободное время видеоиграми и матчами «Лос-Анджелес Чарджерс», лишними кругами на пробежках, лишними подходами в зале, но его всё равно затягивало. Это было странно. Всего два разговора, никакого флирта, никаких прикосновений, ничего из того, что происходило порой на первом же свидании, между ними не было, но Кайл медленно терял голову. Пару раз она даже приснилась ему — с красными губами, в ореоле блядской бордовой подсветки, окружавшей барную стойку, за которой она стояла. Кали подбрасывала коктейльный шейкер и улыбалась ему — это было странно, потому что он никогда не видел её улыбки. И это действительно было не то. Кайл не просто хотел её, он хотел её доверия.
— Да забей, это я так. Что нужно? — Коул оставляет глумливый тон, словно чувствует, что здесь всё серьёзно.
— Выдели мне человека для наблюдения за баром «Приход» и за его хозяйкой. Все расходы беру на себя.
— Что стряслось?
— Гарсия конкретно насел на неё. Один из его людей вышел сегодня под залог. Он может быть опасен для неё, — максимально сухо рапортует Кайл, старательно подавляя ту бурю, которая поднималась у него в душе. Каждый раз, когда он вспоминал об этом ублюдке, он думал о том, что рискует жизнью для того, чтобы таких вот отбитых потом выпускали под залог. Чтобы потом ему делали строгий выговор за агрессию, проявленную к задержанному. Чтобы потом ублюдок шёл мимо по улице с довольной рожей, замышляя сломать кому-нибудь жизнь скуки ради, и рожу эту нельзя подойти и подправить, будь проклята чёртова презумпция невиновности.