— У него мать в инвалидном кресле. Блять, что ей сказать?
— Бля-я-ять.
Зал тонет в напряжении, кажется, даже лампы тускнеют, до того оно густое и тёмное. На Кайла уже не смотрят — ребята кучкуются у остывавающего тела и тихо переговариваются, словно пацан спать прилёг и будить его они не хотят. Он делает два шага назад, выходит из бледного кружка света, сливается с темнотой, в которую бар погружен в любое время суток.
— Мне ехать надо, Коул, — он подходит к брату, одиноко сидящему за стойкой, чувствуя вину за собой. Не хочется вот так оставлять его сейчас, а надо. До конца смены ещё пять часов.
— Давай, — бесцветно отвечает брат, закидывая в себя порцию алкоголя вместе с куском подтаявшего льда.
— Позвони мне.
— Ага, если жив буду, — криво улыбается Коул. Кусок льда гулко хрустит у него на зубах, словно не лёд вовсе, а чья-то кость.
Кайл выходит из бара, останавливается на заднем крыльце просто подышать, и плевать, что из мусорного бака несёт. Хочется просто послушать тишину в своей голове.
Состояние мерзкое, хуже некуда, кажется, будто вывернули шкурой наружу и оставили подыхать, а он всё никак. Действие кофеина сходит на нет — усталость, рассеянность, подавленность делают из него хренового работника. До машины остаётся всего ничего, только дорогу перебежать. Кайл с опозданием реагирует на скрежет тормозов — он берётся за ручку двери, когда мимо на бешеной скорости пролетает старый серый седан без номеров.
Автоматная очередь выбивает кирпичную крошку где-то возле его плеч, сильнейший удар в область селезенки выбивает из лёгких кислород, сбивает его с ног, вынуждая сползать безвольным мешком по бочине авто. Больно так, что брызжет из глаз, сиплое «твою мать» ситуацию лишь ухудшает — в боку печёт ещё сильнее. Паника не даёт соображать, Кайл понимает, что на нём бронежилет лишь спустя целых двадцать секунд бессмысленных барахтаний в дорожной пыли. Хорошо, что не в голову — местные «копоненавистники» хреново целятся. Форма здесь, как мишень, а он тут один на всю улицу без напарника, без второго экипажа. На переодевания не было времени, да и мозги были другим забиты, вот теперь получи, распишись.
Свезло, так свезло. Кайл целых двадцать секунд думал, что почти сдох. Как тот парень, чей труп коченеет сейчас в «Логове».
— Твою мать, — отчётливее произносит Кайл, делая осторожный вдох. Всё ещё больно, но профессиональная гордость задета больнее. Проворонил, сам дурак. А мог бы и правда сдохнуть.
Руки ещё дрожат, когда он откупоривает последний «Ред булл». Сердце трепещет в такт — привет, тахикардия, в пустую голову возвращается ясность, подъем и нервное возбуждение сменяют уныние и раздрай. Эффект на голодный желудок наступает быстрее. Нужно дотянуть до конца смены, заехать за соседом в «Приход», снять бабла, чтобы заплатить ему и заглянуть домой, взять зарядник. Увидеть Кали. И уснуть, хоть на заднем сиденье авто.
11. Цель на поражение
Кали просыпается на диване. На чужом диване в чужой квартире. Она хватается за телефон, чтобы узнать время, попутно восстанавливая в голове цепочку прошедших событий. На резкое движение запястье отзывается ноющей болью, на шве выступает бисеринка крови, а на шее будто висит стальной обруч.
<i>«Тут этот коп пришёл, привёл работников, сказал, сам им оплатит, меня за главную оставил. Кали, это норма вообще или как?» </i>
Смс от Нэнси пришла восемь часов назад и восемь же часов назад от неё было два пропущенных — видимо, устала ждать ответа. А Кали спала, да так крепко, что разорвись рядом газовый баллон, она бы не проснулась.
«<i>Да, это норма» </i>
Запоздало отвечает Рейес.
Норма. Пальцы зависают над экраном мобильного. Она не может вспомнить, когда случился этот переломный момент. Когда Кайл Хантер, этот чёртов рыцарь без доспехов, вдруг решил подставить ей плечо и взвалить на себя груз её проблем, и когда Кали решила, что это норма. Она понимает лишь одно — то, что она адски устала и то, что эту помощь ей чертовски хочется принять. Если бы Кайл Хантер вызывал у неё отвращение или внушал опасность, она уже драла бы отсюда прочь, бросив перед этим ключ в почтовый ящик, но он вызывал у неё какие угодно эмоции — изумление, злость, симпатию — но только не отвращение и желание скрыться. Как вызывал их тот же Диего Гарсия.