— Кали, это я. — Слышится за дверью, и Рейес хочется орать в голос.
Радость от того, что Кайл Хантер жив, злость на то, что она почти два часа прожила в тупом, безотчетном страхе за его жизнь, смешались в тугой ком противоречивых чувств. Кали понимает, что сейчас, именно в эту секунду наступает её точка невозврата. Веха, после прохождения которой ничего и никогда не будет, как прежде.
— Что с твоим телефоном?! — она распахивает дверь настежь и сразу же нападает на него, рычит, выплескивает на него свой страх, принявший форму ярости. Эта ярость, как защита, как барьер, за который Рейес прячет свои истинные чувства. Стоит лишь задержать взгляд на его лице, на его скульптурных, броских, грубо вытесанных чертах, на его прозрачно-голубых глазах, на его руках, плотно до треска ткани обтянутых проймой рукава, она теряет голову.
— Зарядник забыл. Что-то случилось? — Кайл входит в квартиру, протискиваясь мимо застывшей в дверях Рейес, ненароком задевает её грудью, беспокойно осматривается, словно здесь притаился враг. Он ведёт носом и смотрит в сторону кухни, видит упавшую ложку, сковороду и сотейник на плите, замечает тряпку на полу, резиновые перчатки, сиротливо висящие на ручке пустого ведра для уборки. — Отдыхаешь, да? Не сидится тебе на месте.
Он смотрит на неё пристально, хмуро, с досадой качает головой, отворачивается и начинает перетряхивать диванные подушки в поисках злосчастного провода. Зарядник спокойно лежит прямо перед его носом на журнальном столике, но Кайл не видит его. Он видит перед собой только Рейес, будто у него глаза на затылке. Будто она вокруг него, как воздух, как запах океана, как аромат специй из кухни — никуда не деться, только в окно выйти и крышами уходить, не оглядываясь назад.
Кали делает два решительных шага вперёд, дотрагивается до его спины, до острых лопаток, спрятанных под тканью простой чёрной футболки, чувствует, как напрягаются его мышцы от её осторожного касания. Она целует его первая, встав на носочки, повисает на его мощной шее, потому что мала ростом и не может дотянуться.
— Если это благодарность, Кали, она мне не нужна. — Кайл отстраняет её, собрав в кулак остатки воли.
Он смотрит на её голый живот, виднеющийся из-под завязанной узлом майки, на тёмные следы чужих пальцев на её тонкой шее, на завиток волос, выбившийся из пучка и понимает, что ему всё равно на её причину. Пусть она будет любой, терпеть уже нет сил — он хочет её так сильно, что просто подохнет, если не получит прямо сейчас.
— Это не благодарность, — серьёзно заявляет Кали, глядя ему прямо в глаза.
Она не врёт. Черт, пусть ему это не кажется. Кали целует его снова и он отвечает ей.
Кайл до последнего не забирает у неё инициативу, давая ей шанс отступить, если она передумает — он позволяет ей толкнуть себя на диван и оседлать, содрать с себя футболку, помогает избавиться от майки ей, не напирает, не торопит, хотя куда ещё быстрее — она будто возбуждена не меньше его, движется резко, рвано, кусается, сгребает в кулак его волосы. Она словно с цепи срывается, в ней огня столько, что вспыхнуть можно, как факел — недаром говорят, что все мексиканки горячи.
Сквозь тонкую смуглую кожу просвечивают рёбра — можно пересчитать их все. Он проводит по ним кончиками пальцев, пока Рейес воюет с запутавшейся в волосах резинкой. Хочется что-то сказать, но в лёгких не хватает воздуха — Кали обнимает его так крепко, что в районе селезёнки ноет здоровенный синяк. У неё самой шов на запястье и пластырь под грудью, но она будто не замечает. Волосы щекочут его по лицу, когда она целует мочки его ушей, шею, колючий подбородок, а он думает о том, когда в последний раз принимал душ и чистые ли у него носки. Адски не хочется облажаться ни в чём.
— Что это? — беспокойно шепчет Кали, дотрагиваясь ладонью до сизой кляксы на боку.
— Это… это от пули, — со скрипом вспоминая, как звучат слова, отвечает Кайл. Он целует её в ложбинку груди, выдыхает сладкий запах её кожи, прижимается к ней лбом, ощущая, как колотится у неё сердце. У него у самого в груди грохочет, по венам текут остатки кофеина, адреналином приправленные, только когда заряд закончится, чёрт его знает. Не вырубиться бы в самый ответственный момент, стыда не оберешься.
— Тебе больно, да? — она гладит его по лицу, такая нежная, в её темных глазах, которые вдруг становятся для него ясными, читается тревога, неподдельный страх за его жизнь. Как же он хотел, чтобы она так смотрела на него, даже не верится, что это происходит на самом деле. Кали вся в нём, словно забыла о том, что ей самой больно: словно у неё не пережато горло, не болит шов на руке, не ноет в подреберье. Её страсть с ног сбивает, её отдача будоражит воображение, а ведь они только начали!