Мои ослабшие ноги ощутили под собой землю только спустя два месяца. Меня купили слуги одного из местных господинов, только из-за того, что меня отдавали почти даром, хотя уже показался живот. Беременных обычно продавали дороже потому что, приобретая одного раба, хозяин имел сразу двоих. Дети рабынь автоматически становились его собственностью, как и матери.
Меня привезли в поместье и поселили в хижине вместе с другими пятью служанками. Хижина оказалась деревянной размером 16 на 18 футов и это на шесть человек, а вскоре должен появиться и седьмой. В ней не было окон, вместо двери висела занавеска, пол земляной, брошенные на него охапки соломы заменили мне кровать. В хижине имелся очаг, которым обогревали помещение и готовили еду. Мне как прислуге выдали форму, остальные рабы-африканцы работали на небольшой плантации и сдавались как наёмные рабочие, их одежда была жестче, так как состояла из смеси хлопка и конопли. Кормили нас в основном кукурузными лепешками. Свинина, селёдка или чёрная патока шли как добавка к кукурузе. Всем давали разные порции, в зависимости от того, кто какую работу выполнял. Прислуга оставалась в привилегированном положении, потому как мы постоянно находились в доме, к хозяевам приходили гости, и следовало выглядеть прилично, чтобы их не опозорить.
Хозяин был с нами особо жесток, а хозяйка хоть и жалела нас, никогда не перечила мужу. Он за малейшую провинность наказывал нас розгами, а тех, кто сопротивлялся, убивал. Господин насиловал женщин, и я не была исключением, а когда те беременели, избивал, чтобы случился выкидыш. Нам приходилось хуже, чем мужчинам. Я была угнетена трижды – как рабыня, как чёрная и как женщина. Но я терпела всё ради своего сына, который уже родился рабом.
У нас не было никаких прав, нас ставили в один ряд с мебелью и посудой – мы стали всего лишь вещами. Нас могли убить, и это было право хозяина, никто его не наказывал, словно, он разбил тарелку. Мы не могли покидать поместье; не разрешалось обучаться грамоте; передвигаться группами более семи человек, без сопровождения белого; нам запрещалось устраивать собрания, во избежание мятежей. Рабочим с плантации предоставлялся один выходной – воскресенье, у прислуги выходных не было. Я работала до тех пор, пока не отошли воды, тогда как остальные рабыни прекращали выполнять свои обязанности за месяц до родов. Мой труд не считался тяжелым, а значит, не требовал отдыха.
- Но почему вы с сыном не сбежали? – не выдержал я её жуткого рассказа. Мне было непонятно, почему такая сильная женщина не попыталась избавить себя и своего ребёнка от вечного гнёта.
- Просто не могли этого сделать. Мы знали только, что находимся в одном из штатов Южной Америки и понятия не имели, где наш дом и как добраться до Африки. Как только раб объявлялся беглым, его тут же имел право убить любой белый. Я не могла подвергать сына такой опасности, но всё же уберечь его так и не удалось.
Когда ему было семь лет, я без всякой опаски оставляла его в хижине или разрешала играть у неё, так как хозяин его ещё не эксплуатировал, и мне не хотелось, чтобы он лишний раз попадался ему на глаза. Когда, я убирала в доме, в гостиную вбежала одна из служанок бледная от ужаса.
- Что случилось? – спросила её, а она словно онемела. Я схватила её за плечи и принялась трясти. – Говори же, что случилось?!
- Дубаку, твой сын! – больше ничего не услышала, в ушах зазвенело, и я опрометью кинулась на задний двор, где под ударами розг кричал мальчик.
Моего ребёнка забили до смерти за то, что он заговорил с дочерью хозяев. Сердце разрывалось от невыносимой боли, а работники, вернувшиеся с плантаций, держали меня за руки, не давая за него вступиться. Я захлёбывалась слезами, но ничем не могла помочь малышу.