— Готова, недотрожка? — охранник ухмыляется, повернув набок голову.
Я не отвечаю, брезгливо морщусь. Хочу спросить, что меня ждет, но не могу открыть рта, противно от самой себя. Мы приближаемся к железной двери с небольшим закрывающимся проемом для глаз. Останавливаемся, и мой сутенер открывает мне затвор. Я задерживаю дыхание перед неизвестностью, вспотевшие руки неприятно поледенели. Дверь открывается и перед глазами чистая черная стена. Комната тянется вправо от двери.
— Давай уже, че мнешься, как целочка.
И, правда, чего это. Может, потому что я и являюсь ею? Раздраженно морщу нос и забываю о тупом жирдяе, как только переступаю порог и поворачиваю голову. Сердце пропускает удар. Я застываю от взгляда пронзившего меня, не в глаза, а будто в самые глубины души. Дверь за мной закрывается, а я так и стою, уставившись на мужчину, и не в силах пошевельнутся. Того самого, от которого я пряталась, от которого становилось не по себе. Не могу объяснить, почему его взгляд так действует на меня. Он словно прожигает. Его не портит эта ужасная тюремная форма. Дровосек сидит на краю кровати и энергетика исходящая от него заполняет все помещение. Не могу объяснить этот страх вселяемый им в меня. И без всяких действий чувствуется необузданность и властность исходящие от него. Он еще ничего не сделал, а у меня уже сердце попятилось. Брюнет молча осматривает меня слишком откровенным взглядом, а я просто не могу оторвать глаз от него. Я молилась о небольшой симпатичности, но Бог, видимо, был в расположении особой милости ко мне, что я вижу перед собой одного из античных героев. Шадид, кажется, так его именовал жирдяй, красив по-мужски, подобно дикому жеребцу, норовящего накинуться на пожелавшего его приручить. Он сидит в одной футболке, рядом на кровати мастерка. Тонкая ткань натянулась на стальных мышцах и, кажется, готова треснуть от малейшего движения тела. Бицепсы тугими канатами обвивают его руки и можно лицезреть, как они перекатываются под бронзовой кожей. Он молчит, я тоже. Не решаюсь ничего сказать, боюсь, что голос меня предаст. Шадид поднимается и поступью грациозной пантеры движется ко мне. Я тону в непроглядной бездне черных глаз. С каждым его шагом пульс учащается, в висках гудит. Он уже совсем близко и мое сердце готово упасть в пятки. Чего он так действует на меня? Я не раз оказывалась в более интимных ситуациях, но никогда настолько сильно не волновалась, что по спине капелька пота скатывается и руки дрожат. Его пальцы касаются горящей кожи на щеке, и меня словно током прошибает от его касания. Я отшатываюсь от него и прижимаюсь спиной к двери. Только сейчас понимаю, что тупо таращилась на него несколько минут, и, кажется, была готова пустить слюну. Я и забыла, что мы находимся в тюрьме и это не простая встреча с любовником.
— Про... простите, — я не ведаю, что творю и едва лепечу языком. Отворачиваюсь к двери и барабаню в нее.
Все мое мужество пропало от одного невинного касания пальцев, как я смогу выдержать его всего? Моей выдержки точно не хватит. Он явно удивлен, брови сведены к переносице и уже начинает злиться. Я оборачиваюсь к нему только головой, держу руку на двери.
— Что за детский сад? — стальной голос заставляет меня замереть.
Я подождала несколько секунд и вновь забарабанила по двери.
— Выпусти меня! Где ты ходишь, чертов жирдяй! Открой эту дверь, — в появившейся панике не отдаю отчета своим действиям.
Меня не собираются убивать, не делают ничего, но внутри все болезненно сжалось в страхе. В первобытном страхе, который внушает мне пронзительный взгляд этого человека. Мужская рука глухо ударяется о дверь, и он опирается на нее, нависая сзади надо мной. Его дыхание обжигает в зоне виска, слишком близко. Критически близко. Мне мерещится или я чувствую жар его тела, хоть между нами пару сантиметров?