- Конечно! Время - это энергия. А энергия - мать всего сущего. По крайней мере, в этом мире! И что немаловажно - энергия - это кормящая мать, мать питающая!
Агафья Тихоновна замолчала, закрыла глаза и постаралась представить то, о чём они говорили, а может быть и что-то совершенно другое, известное только ей одной.
Однако, мысли сворачивались, как молоко и перед её глазами то и дело возникали глаза Артака - жёлтые, как само Солнце, с вертикальным зрачком, пульсирующим как сама жизнь.
6
- Однако, мы отвлеклись, - дракон с улыбкой наблюдал за искренними попытками Агафьи Тихоновны схватить понимание за хвост, - и наш разговор, хоть и увлекательный, но привёл нас совсем в другую сторону, - он обнял акулу и притянув к своей пасти её ушное отверстие, расположенное, как и у любой акулы немного позади глаз, тихонько прошептал:
- А остановились мы на том, что свет, как транспорт для любых видов энергии, выполняет всего лишь роль такси, не вмешиваясь в содержание того, что он переносит. Он беспристрастен и объективен, он честен, прям и исполнителен. И никогда, - Артак немного повысил голос, - никогда и нигде свет не смешивает свою высшую природу с содержимым любого из этих мешков, - дракон показал взглядом вниз, туда, где лежали все существующие действия и поступки, где лежали все человеческие деяния.
В беспорядке они были разбросаны по зеркальному полу и прикрывали своими тканевыми телами, сотканными из прочной мешковины, часть отражающей поверхности.
- Только сам человек в состоянии исказить изображение, сделать его тяжёлым или даже совсем неподъемным, скажем, пропустив тот же самый свет через вот этот мешок с жадностью. Или через тот, со страхом. Или вот ещё лучше - через мешок со страстями. Правда, свет в состоянии легко вернуть себе невесомость, пройдя сквозь всего лишь одну пылинку, упавшую с мешка с любовью. Да что там пылинку, - Артак улыбнулся, обнажив белые, ровные, и достаточно крупные зубы, - одного атома вполне будет достаточно для того чтобы вернуть свету его абсолютную суть.
- Всего лишь одного атома? - переспросила Агафья Тихоновна.
- Да, - Артак усмехнулся, - всего лишь одного атома, а если быть до конца откровенным, то хватит даже безатомарной, безотносительной мысли, хватит бестелесной идеи, содержащей в себе истинную, и в этом смысле - святую любовь, - он мечтательно посмотрел вверх и быстро закончил:
- Любовь меняет восприятие сильнее всего.
- Но любовь нас и так окружает, где бы мы ни находились, не правда ли? - Агафья Тихоновна хорошо помнила вывернутый наизнанку мешок с этой самой любовью, который продолжал хранить своё содержимое снаружи себя самого.
- Хранить - в данном случае - оберегать, - Артак, как обычно, с легкостью читал мысли окружающих, - оберегать от того, что внутри, а именно - от содержимого этих мешков, - он опять заулыбался, демонстрируя белоснежно-кипенные зубы, и немного отодвинул куль с трусостью от себя, - тут, как обычно, всё просто. А просто - это практически всегда с точностью до наоборот.
- Не понимаю, - Агафья Тихоновна часто и мелко заморгала, пытаясь сосредоточиться.
- И понимать нечего. Всё, что здесь есть - находится внутри мешков, тогда как любовь - снаружи. И мешковина надежно сохраняет одно от другого, как если бы было совсем наоборот - если бы любовь пряталась за прочной тканью от выпущенных наружу кипящих вулканов, которые, несомненно содержат многие из этих мешков. Выпущенные и неконтролируемые, прежде всего они бы начали пожирать всё, что их окружает. Заливать всё существующее своей горячей и неконтролируемой лавой. Сжигать, испепелять, кремировать. И начали бы они именно с человеческого восприятия действительности. Изменили бы её до неузнаваемости и, в конце концов, пожрали бы всё то, что так ревностно пытается сберечь эта простая и прочная мешковина.
- Но почему?
- Потому что восприятие, состоящее из любви - это одно. А восприятие, созданное, например, из трусости и жадности - совсем другое. Может быть, даже прямо противоположное. И это необходимо четко понимать. И только понимая - различать.
- Я совсем запуталась, - Агафья Тихоновна растеряно смотрела на своего собеседника, не зная что сказать.
- Всё просто, - повторил Артак и усмехнулся, - свет никогда бы не принес достаточно энергии туда, где она необходима, если бы ему пришлось носить с собой ещё обиды и огорчения. Впрочем, не только обиды и огорчения, но и всё остальное. Носить свою собственную тяжесть всё-таки прерогатива самого человека. А подхватив всё это, - дракон опять окинул взглядом до отказа забитое мешками помещение, - подхватив всё это, свет перестал бы быть светом и приобрёл бы массу, которая мешала бы ему перемещаться, которая тормозила бы его, тянула назад, сдерживала. А знаете ли вы, сколько весит, например, жадность или трусость? - спросил дракон, но не дожидался ответа, - миллиарды миллиардов тонн. Поймав такую тяжесть, свет перестал бы быть невесомым и уже, как следствие, его скорость бы резко упала. Резко, вплоть до полной остановки, понимаете? Если обязать свет всегда брать с собой трусость и жадность, горечь и разочарования, которые тоже, безусловно, весят, ибо пригибают людей к земле, он тратил бы свой запас энергии на их перемещение и, в конце концов, израсходовался бы, не смог бы принести ровным счетом ничего и никуда, - Артак прокашлялся, - ведь чем больше нести свету - тем больше он тратит на это энергии, то есть, расходует себя самого - и, соответственно, тем меньшее расстояние он может пройти. Именно поэтому свет поступает совершенно по-другому - он никогда и ничего не берет с собой в дорогу. Как буддисты, всегда путешествующие налегке.