Изумление от быстроты всего произошедшего, уже с изрядной долей уныния от осознания того, что мой корабль требовал ремонта и, возможно, даже капитального, сами собой добавились к общей картине маслом и только сейчас я услышал эхо, гуляющее в моей голове.
- Стооооой-ой-ой! - наконец-то отзвучало эхо знакомым голосом и замолкло.
- Хрусь, - в тот же момент ответила голосу нога и поспешила отключиться от внешнего, чтобы не заразить своей болью весь остальной организм, который эту боль тут же перестал ощущать.
- Наверное, шок, - видимо, разговаривая с болью, вслух сказал я, а голос внутри моей головы тут же согласился:
- Конечно, шок! Так растянуться! Тебе не помешала бы таблетка анальгина. А лучше - ампула.
- Анальгин? Зачем? - я отвечал своему невидимому собеседнику мысленно, но радость уже заполняла меня целиком...
Я узнал бы этот голос из миллионов других голосов.
- Твоя нога не сможет долгое время удержать боль внутри и должна будет выпустить её наружу. Вот тогда ты её и почувствуешь. Анальгин помог бы тебе сохранить ясность мышления, чтобы не отвлекаться на боль.
- Ты думаешь что сейчас мне прежде всего необходим ясный и незатуманенный болью ум?
- Конечно. Ясный и незамутнённый болью ум необходим всегда! Ведь по какой-то причине ты вышел из дома, ведь так? А путешествовать, пусть и с выдающимся, но перегруженным болью мозгом - не самое приятное из существующих занятий, даже если твоё путешествие обещает быть совсем недолгим.
- Ты прав... - все внутри меня ликовало, и несмотря на сломанную ногу, я был полон радости и счастья - полон как стакан, в котором вода держится только за счёт поверхностного натяжения самой жидкости, выпирая из этого стакана и колышась в такт малейшему к нему прикосновению, - ты прав, прав, тысячу раз прав...
Я так боялся расплескать эту воду и в тот момент более всего на свете хотел сохранить эту радость в себе.
Некоторое время, продолжая лежать неподвижно на прохладном бетоне, я с интересом наблюдал за своей конечностью, которая увеличивалась прямо на глазах.
Бетон был холоден и тверд. Холоден так, как бывает холодна лишь затхлая погребная сырость, когда ты быстро спускаешься в глубокий подвал за банкой соленых огурцов, и тверд, как эта самая банка.
Последний лестничный пролет, отделявший меня от солнечного и живого дня стал моим погребом, стал моей добровольной, и надеюсь, недолгой тюрьмой на пути к моему же счастью, а я сам на мгновение превратился в солёный огурец, потому что, как и огурец - я был мягкий и живой, а бетонный пол - как стеклянная банка - был твёрдый и искусственный, если хотите - был мёртвый. И чувствовал я себя именно так, как и должен был себя чувствовать солёный огурец в закрытой банке - тюремно, закрыто, замурованно. Ведь огурцу, для того чтобы покинуть банку, а мне, чтобы покинуть подъезд, была необходима всего лишь помощь чьей-то руки. Помощь простой человеческой руки. Однако, руки, находящейся внутри банки не было, как не было и руки, способной достать меня из моего каменного заточения.
Человеческие руки, способные помочь, сами по себе редко выходят гулять, а их обладатели предпочитают пользоваться лифтом, и мысленно прикинув что помощи ждать особо неоткуда, собравшись с силами, я предпринял героическую попытку встать. Мой голеностопный сустав, верой и правдой служивший мне всю жизнь, сейчас более всего напоминал яркий воздушный шарик, неторопливо, но безостановочно надуваемый чьими-то невидимыми, но сильными губами.
Шарик, превращавшийся в огромный воздушный шар. В огромный сине-красный, местами даже лиловый шар с натянутой, как на барабане, резиновой кожей.
- Ахахаха, - притихший было в моей голове голос опять засмеялся, - думаешь не дождешься помощи?
- Думаю да, - мне удалось немного привстать и я опирался на стену и на здоровую ногу, - точнее, думаю нет, - я окончательно запутался, - думаю, не дождусь. Люди редко ходят пешком, - хоть и через силу, но я улыбнулся искренне и дружелюбно, адресуя свою улыбку окружающему меня пустому и гулкому, наполненному эхом пространству.
- Помощь уже в пути, - голос, казалось, знал о чем говорит.
- Если бы ты предупредил меня немного раньше, - совершенно без грусти и без упрёка произнёс я, - тогда бы я успел...
- Ни слова больше! - голос раскатисто засмеялся, - ни слова больше! - повторил он, - я предупредил тебя ровно тогда, когда это было необходимо. Да и могло ли быть по-другому?