- Но ты предупредил меня когда я уже падал, и я даже не успел воспользоваться твоим предупреждением - и вот - результат, - одними глазами я указал на пышущий полнотой, раздувшийся и пульсирующий голеностоп.
- Всё и всегда происходит вовремя, - голос продолжал гнуть свою линию, - не бывает ничего что происходило бы ранее или позднее намеченного срока.
- Хорошо, значит, это должно было произойти, - легко согласился я.
- А вот это уже совсем другой вопрос, - голос произнёс эти слова со смехом, словно предоставляя мне возможность самому подумать над случившимся.
- Постой, постой, - бросив беглый взгляд внутрь себя, я поймал внезапную мысль, - уж не хочешь ли ты сказать, что...
- Нет, - отрезал голос, - я ничего не хочу сказать. Ничего, кроме того, что ты хочешь сказать сам.
- Так ты сделал это специально?
- Но разве ты бежал не слишком быстро? - в голосе зазвучали вопросительно-оправдательные нотки.
- Возможно. Но я мог бы добежать и без травмы...
- Ну, наверное. Наверное, мог бы. Даже наверняка мог бы. Точнее, конечно, это возможно, - словно нехотя согласился голос, а потом немного помолчав, добавил:
- Да, да, ты мог бы добежать и без травмы. Только куда?
- Куда? - недоуменно повторил я.
- Да, - голос окончательно согласился со мной, - ты мог бы добежать и без травмы, но туда ли, куда бежал - вот в чём вопрос.
- Ага, - я кивнул головой, невольно задумавшись, - ты хочешь сказать, что...
- А может быть и нет, - голос пошёл на попятную, - откуда мне знать?
- Но...
- Никаких но! Что ты за человек такой если тебя смог остановить простой перелом! И если тебя ещё интересует твой конечный пункт - счастье, то спроси сам себя - зависит ли этот конечный пункт и изменилась ли дорога, по которой ты должен двигаться к нему из-за твоего падения?
- Зависит ли конечный пункт? Осталась ли дорога? - я растерялся ещё больше, - дорога, конечно, не изменилась, да и ведёт она туда же, но...
- Что за дурацкая привычка возражать! - голос стал строже, - раз ничего не изменилось, то я не вижу никакого, даже самого маленького повода расстраиваться, - и он рассмеялся, - тоже мне проблема - сломал ногу! Тьфу! - голос сплюнул и замолчал.
Я закрыл глаза и вдруг услышал свой собственный смех, гулко отскакивающий от жёлтых стен подъезда. Значит, смеялся всё-таки я сам.
Но, может быть, это вовсе и не мой смех разливался бьющимся и гулким, жёлтым эхом...
Этот голос я бы узнал из тысяч других голосов.
Да что там из тысячи...
Этот голос я не смог бы спутать ни с каким другим. Были у него какие-то особые интонации, была в нём никем ещё не написанная музыка, однако, позволявшая мне без ошибки определить его принадлежность.
Да что там интонации, что музыка! Были у этого голоса признаки, настолько индивидуальные и неповторимые, что ориентируясь только на них, я мог чётко и безошибочно, а главное - абсолютно однозначно определить его обладателя.
Во-первых - этот голос мог звучать только в полной тишине.
Во-вторых - этот голос был лишен всех известных мне страхов и волнений.
В-третьих, и так далее, в-четвертых, в-пятых - этот голос никогда не боялся, не завидовал, не сравнивал, не корил себя за проступки, никогда не чувствовал себя ничтожным и слабым, и ещё, пожалуй самое главное - этот голос никогда не ошибался...
Это был он...
Мой внутренний голос...
Мой дракон...
Моя мысль...
Мой Артак...
Мой ветер, уносящий меня вдаль и моя луна, которая своим солнечным отблеском освещала землю в непроглядном мраке ночи...
В этот самый момент дверь на улицу распахнулась и какая-то женщина в длинном сером плаще на грузном теле и в цветастом платке, покрывающим её голову, пятясь задом и загораживая собой уличный свет вместе с тёплым, солнечным ветром, протиснулась внутрь. Она что-то ворчала себе под нос, прикрывая за собой входную дверь и пытаясь совладать с вечно заедающим замком.
Какое-то необъяснимое оцепенение тут же навалилось на меня, словно мешок с песком. Навалилось и придавило своей тяжестью к холодному бетону.
Я, как будто попал под гидравлический пресс, словно из меня, как из металла, выдавливали весь лишний кислород, для того чтобы получить новую - чистую и сверкающую, плотную и однородную монету. Больно было даже вдохнуть, что вполне логично объяснялось этой самой тяжестью, но ещё больнее было выдохнуть - а это уже не поддавалось никакой логике.
Словно выжимаемый из моего тела воздух трансформировал меня самое в нечто другое, в нечто совершенно новое - в нечто плотное и сконцентрированное, в нечто однородное, равномерное, размеренное и ритмичное, в нечто ровное и жёсткое, в нечто цельное - сжатое и упорядоченное.