– Тебя хоть в штаб нанимай, чтобы явку повышать…
Тоже сотрудничество с будущей властью. Интересно, а что бы сделал Санька на моём месте? Он, относя себя к думающей молодёжи, придерживался так же и оппозиционных взглядов. Поступился бы он своими принципами из-за угроз и подкупа? Я не знаю. Он ответил:
– Эта услуга дорого бы им обошлась. Если уж продавать задницу власти, то задорого, а не довольствоваться смятой красной бумажкой.
– Ну-ка, ну-ка. И как много ты просишь за свои услуги?
– Работёнка неопасная, так, пошастать по районам и повлиять на дам… И не всегда словами, а значит, и дополнительны расходы… Погоди, погоди, я гуманитарий, мне подсчитать нужно. За день меньше полтинника не взял бы, что хочешь делай – хоть семье грози.
– Ох, не зарекался бы ты. Как прижмут, ещё и не то сделаешь.
– Какой бы плохой не была нынче система, до откровенного террора они не опустятся. В сортирах только преступников мочат, а я вполне себе законопослушный гражданин. Так что я спокоен.
Я не стал ему рассказывать, как люди Бойцова меня поймали. Как грозились отвезти далеко в лес и закопать, а следом – и всю семью. Не сказал о том страхе – не за себя даже, а за родных, – который испытал, сидя в компании перекаченных мужиков, что одними мизинцами могли бы нанести увечья, несовместимые с жизнью. Я ничего про это не сказал. Только задал вопрос:
– А сколько бы ты взял за подмену бюллетеней на участке, будь у тебя такая возможность?
– Типа, если бы работал кем-то вроде тебя?
– Типа.
– Тогда бы меньше сотки я не взял. Это уже конкретное преступление. Бланки же не на видном месте лежат. Их спрятали куда-нибудь в сейф, так ведь?
– Насколько я знаю, – я уклонялся от прямого ответа.
– Ну и вот. А из сейфа попробуй вытащи. Максимум болгарку брать надо, а минимум – ключи подделывать или тырить. Вон, мент какой-то ходит постоянно в эту комнату выборщиков. Как ты у мента-то ключи заберёшь?
Санька указал на ходящего по этажу человека в форме. Это был уже не омоновец. Больше похожий на участкового обыкновенный полицейский. Вон, даже папочка чёрная в руках. Санька продолжил:
– Можно снотворное подсыпать, да сядет ли он с тобой за один стол чай пить? Можно его набухать, но проблема та же – выпьет ли он с тобой? Если дело нужно проделать в тот же день, то тут только дубинкой по затылку, быстрый шмон – и по тапкам. А вот с недельной разведкой можно сделать деликатнее, осторожнее. Втереться в доверие и уже тогда сыграть роль Клавдия с его ушным ядом.
– А совесть? Мы вот с тобой от патриотизма далеки, к политике тоже близко не подходим, но проблемы видим.
– Их даже слепой и нащупает, и унюхает.
– Ну вот. Подойдёт к тебе человек с деньгами, скажет голосов наделать депутату, что совершенно точно город в руины превратит. И ты согласен будешь?
Санька ответил долгим монологом:
– Громкость голоса совести зависит от того, не перебьёт ли её шуршание купюр. Купить любого можно. Не купить – так на него надавить. Не давится – значит, терять нечего, а с такими разговор короткий. Ещё короче обрезанного ствола. Но, как правило, человеку есть что терять и есть, что приобретать. А это главное. Люди могут сыграть на этом – и играют. Сейчас идейных нет. Жить не по лжи, вот это всё. Сейчас мысль упростилась. Принципы никого не волнуют, главное – ещё денёк бы без нужды идти за микрозаймом, а там и до счастья недалеко. О ваших «принсипах» думали только аристократы с нескончаемым капиталом на крестьянской крови – какое это было лицемерие! – да отпрыски капиталистов, не озабоченные преумножением и сохранением капитала. Ещё писатели, да. Но они-то выходили чаще всего из первых двух каст. И получается так, что о принципах и чести рассуждали люди сытые и довольные.
– А Толстой?
– А он разве не был сытым и довольным?
– Я понимаю, что ты классику не любишь, но Толстой был бы в чём-то с тобой согласен. Он одним из первых понял, что рассуждать о совести в шикарных хоромах, пока люди страдают, – лицемерие. Вот описал он страдающего крестьянина, из-за голода убивающего свою собаку. А сам через час идёт чай пить, да с такими яствами, что стоили тогда дороже жизни этого крестьянина. И понял – жить так нельзя. Стал аскетом, начал писать публицистику и религиозные сочинения.
– Ну всё, всё, запахло лекцией.
Санька поморщился. Его неприязнь к классике я не понимал. Обычно классическую литературу не любят те люди, что её даже в школе не читали. Или знают из классики только переломанный слог Достоевского и раздражающие длинноты Толстого – ну, молодым умам это видится так. Но ведь им же не докажешь, что у Толстого только один такой длинный роман. И что их у него всего три – и каждый последующий короче предыдущего в два раза.