– Можно?
– Пока нет!
Я услышал лёгкое шуршание ткани. Пока шёл назад, невольно посмотрел с третьего этажа в окна кабинета. Шторы были запахнуты наглухо. Не они ли шуршали?.. Спросил ещё раз снова, через минуту:
– А теперь?
– Терпение, терпение. Сюрприз не получится, если ты будешь постоянно меня сбивать.
Я опёрся о стену, сел на пол возле двери. От скуки выстукивал какой-то ритм ладонями по коленям. Дверь открылась минуты через две.
– Вот теперь уже можно. Ты куда спрятался-то?
– Да здесь я. И что за сюрприз ты мне…
Увидев Дашу и усовершенствованное ею окружение, я онемел. И тут же забыл о «потерянном» времени – оно окупилось сполна. Она распустила косы, и волосы волнами легли ей на плечи. Белое полупрозрачное платье на ней всё просвечивалось. Виднелись очертания чёрных кружев белья. Платье это больше походило на газовый флёр или на ниспадающий тюль. Не хватало только лаврового венка, чтоб обеспечить полное сходство с гречанкой или римлянкой из античных времён – ведь платье напоминало тогу или тунику. Хотя венок можно и дописать.
Не менее прекрасно Даша обставила комнату. Никакого электричества: только свечи, много свечей, и тусклый камень луны очерчивали её призрачную фигуру. Я бы принял сходство с античностью за совпадение, если бы на Дашином столе не стояли два металлических кубка, а меж них – ваза с фруктами. Зелёный, ещё влажный виноград и краснобокие яблоки, орошённые водой. Даша постаралась над композицией. Я выдохнул и сказал:
– Смотрю, ты в портрет решила добавить и ещё и натюрморт. Не хватает только позади белых колонн Парфенона. Но я могу устроить. Хочешь?
– Хочу. Как тебе?
– Великолепно. Чуток воображения – и мы в Древней Греции. Только, как ты хотела, бутылку добавить на стол не получится. Не сочетается с античностью.
Но Даша всё равно обрадовано захлопала в ладоши:
– Сюрприз удался. Понимаешь… стыдно признаться, но у меня с детства страсть ко всему такому. К героическим подвигам, к историям про богов, к мифам древнегреческим – к вот этому вот античному. Всегда хотела стать частью этого, побывать на развалинах великой цивилизации, в бывшей Трое или в том же Парфеноне…
– А чего стыдного? Если хочешь приобщиться к греческой культуре, мы устроим это в два счёта. Венок на голове дорисуем запросто, а вот с колоннами будет посложнее. За сегодня я рассчитывал написать половину, а оставшееся время посвятить тебе.
– Ты и так его посвящаешь мне.
– Тоже верно. Но у нас рушится первоначальный замысел. В Древней Греции не было книг – только каменные плиты или что-то вроде свитков и папирусов. И превратить книгу в твоих руках в свиток – задача трудная. Даже труднее, чем колонны сзади вставить и венок тебе на голову положить. Есть варианты?
– Не рисуй пока руки. Завтра сможешь дописать?
– Если ты не убежишь и найдёшь что-то вроде свитка – без проблем. Без него не закончу.
– Это уже моя забота. Думаю, дома завалялся свиток с чёрной магией… А ты пока можешь приступать. Если завтра допишешь, сделаю тебе подарок.
– Это какой же?
– Подарю своё платье. Уверена, мне оно завтра точно будет мешать. Так что не теряй времени, художник!
И она принялась за чтение, пока я готовил палитру и намечал новые детали: очертания колонн, распущенные волосы вместо собранных и запутавшийся в них венок. А ведь она сразу всё это спланировала! Иначе для чего бы ей было просить не рисовать детали формы?
Время пролетало незаметно, и я попросил Дашу об одолжении:
– Слушай, а ты можешь время засечь? Я понимаю, что по Грибоедову счастливые часов не наблюдают, но надо бы. По голове настучат за пропуск – счастья не будет.
– Без проблем. Во сколько тебя отослать?
– Окликни через час. Будет как раз.
Она кивнула. Свечи потихоньку догорали, и света с каждой исчезнувшей становилось всё меньше. Но мне помогал коридорный свет. Над кабинетом висел большой белый плафон, разливая электрическое свечение, и я встал у самого выхода. Начатая картина не тонула в полумраке комнаты, а подсвеченная тьма не портилась светом, который я перекрывал собой. Только тонкие полосы падали к ногам Даши – и отражались от красного лака ногтей на её ногах. Оказывается, она надела босоножки на небольшом каблуке. Как только я этого не заметил?..
Так протекала ночь. Я удивлялся, что у Даши не болят глаза от чтения в полутьме. И только на втором часу, когда отходил проветрить голову и пробежать этажи, заметил, что свечи, стоящие на столе – светильники. Огонь их не колебался и светил ровно, постоянно.
Влажная картина глянцево блестела – сохнуть будет долго. Вспомнив вчерашнюю влажность в сторожке, я подумал, куда бы поставить теперь портрет на время дневного дежурства. Куда-то в сухое и тёплое место, чтобы краски постепенно застывали и теряли пластичность, приобретая взамен окрепшее величие. Подошли бы мастерские, откуда мы с Андреем вынесли диван. Дома-то я подсушивал всё феном, когда нечем было дополнять картину – завершённость замысла я раньше всегда чувствовал ясно.
Тихо шелестели переворачиваемые Дашей страницы. Временами слышался её шёпот – это она, сама того не замечая, произносила гётевские строки. А мне на ум приходила всего лишь одна из них, роковая для Фауста: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» И прекрасен человек, без которого это мгновение было бы невозможно. Один я – Иуда, прячущий за пазухой тридцать сребреников, и рукой, принявшей их, я пишу «Тайную вечерю».