– Большая, Серёг. С позиции нашедшего легко говорить, что ты хорошо бы отреагировал на такую же новость. Но ведь чаще всё наоборот. Ревность – это такая вещь… Я бы сказал, вне отношений. Можно и друга ревновать к девушке, и отца к матери. Всех и ко всему.
– За ревностью не ко мне, дружище. Она берётся от недоверия, но для меня родственные связи и любовь – высшая форма доверия. Человеку, которого я люблю, не могу не доверять. Я пострадал из-за этого, конечно, совсем недавно, но всё равно это сильнее меня.
– Ну, как знаешь. Только мне всё равно кажется, что Полине твои любовные приключения по вкусу не придутся…
Нас перебил звук писклявой новогодней мелодии из ящика стола. Сенька спросил:
– Это что такое?
– Звонок. Видимо, Даша пришла. Ведьма, ей-богу. Только её обсуждали, а она уже здесь.
Я пошёл открывать. Небесная синева в окне уже потемнела и сгустилась, грозясь обнажить сверкающие тела звёзд. Уже веяло свежестью ночного лета. Третий звонок вернул меня на землю, когда я почти дошёл до тамбура. Я наконец-то впустил Дашу. Мы обнялись, поприветствовав друг друга – она начала первая:
– Привет. Долго же ты меня не впускал.
– Извини, не разобрался, откуда звук.
Мы стояли на месте в тамбуре. За входной дверью, за нашими спинами был людный летний вечер. Впереди, за другой дверью, сидел Арсений. В другом конце школы – счётная комиссия и её сторожевой пёс… Я так соскучился, что не смог сдержаться – взял Дашу за руки и легко притянул к себе. Она податливо шагнула вперёд и слегка наклонила голову вбок, прикрыв глаза. Таким был наш первый за сегодняшний вечер поцелуй. Терпким, как летние луговые травы, и сладостным, как июньский мёд. И, непонятно отчего, горький – как недозревший, отравляющий миндаль.
Это предстоящее «отравление» портило вкус. От ненависти к себе захотелось взвыть волком и убежать куда-то в степь. Но терпи, сказал я себе. Терпи, раз дал согласие Бойцову. Сегодня – последний рывок. И больше никаких мучений. Пойдёшь осенью на скучную учёбу, чтобы получить неинтересную и тяжёлую профессию. За десять лет выгоришь и охладеешь. Забросишь кисть, потому что зарплаты тебе будет впритык хватать на ипотеку, коммуналку и гречку с солью. Разве что засохшей школьной акварелью будешь выводить стенгазету. Думал, армия тебя отпустила? Жизнь и есть армия.
…Не о таком нужно думать, целуясь с любимой девушкой. Не о таком.
И Даша ощутила мои нервы. Отстранившись, она долго всматривалась в моё лицо, в складки лба, в нахмуренные брови. Потом обеспокоенно спросила:
– У тебя всё хорошо? Ты выглядишь неважно.
– Когда ты рядом, всё становится прекрасно, – честно ответил я, но после всё-таки соврал: – Ночной образ жизни сказывается. Сильно устаю. Но это пустяки. Скоро всё уже закончится.
– Хотелось бы. Но мне будет не хватать наших ночных сеансов рисования.
– А кто сказал, что мы их отменим? Или я для тебя так – короткий служебный роман?
Она больно ущипнула меня за шею.
– Вот даже в шутку так не говори. А что касается ночных сеансов после работы… С превеликим удовольствием. Одного портрета мне будет мало.
Мы вошли в школу. И увидели, как Вадим, точнее, цепной пёс государства, сорвался с привязи и снова норовил покусать ледяную глыбу Сенькиного терпения. Он будто не говорил, а действительно лаял:
– Пересидел ты тут. Валить уже пора. Ну, чего расселся?
– Скоро уйду.
– Не скоро, а сейчас же. Ну? Шнель, шнель.
– Не знала, что ты говоришь по-немецки, – заметила Даша. – Только формы чёрной с черепом не хватает.
Вадим повернулся на голос и побагровел. Сравнение было точным и неприятным. На его напряженном лбу со вздувшимися венами отпечатался гнев. Челюсти его тёрлись друг о друга, и, если прислушаться, слышался зубовный скрежет. Всех троих Вадим хотел, достав дубинку, отбить, как куски сырого мяса. Но этого он не мог. Даша – женщина, а трогать женщин – для мужика позорно. Поодиночке нас с Сенькой – он бы с удовольствием, но нас двое, что не даст накинуться хотя бы на одного: второй сразу за друга ответит. Короче говоря, Вадим был похож на шакала в клетке. На озлобленное забитое существо, неспособное ответить своим «обидчикам», но так желающее прокусить им глотки.
В итоге он только и смог протянуть ключи от кабинета Даше. Начал было говорить: «На. А я пошёл. Идите вы трое…» – но, не договорив, ушёл сам, хлопнув дверью.
Я подумал, что мне утром стоит быть поосторожней. Срок действия протекции Андрея закончился. Арсений предложил:
– Если вы не против, я ещё минут десять для подстраховки посидел бы с вами. Не хотелось бы встретить этого… джентльмена в подворотне. Меня, кстати, Арсением зовут, как отца Тарковского. Для друзей – Сеня.