– Ты что, куришь?
– Редко. Считай, почти бросил. В армии, бывало, месяц не достанешь курева и ходишь весь нервный и злой, как против шерсти поглаженный. На прапорщика мог закричать, а потом из-за этого наряды вне очереди получал. Не лучшие воспоминания. Знаешь, что я делал в поезде, пока мы с дембелями домой ехали?
– Водку пил?
– И это тоже, но не до освинения, как соседи по купе. Нет, Даш. Я всю дорогу курил. Медленно, с наслаждением, иногда даже не в затяг. Просто ради процесса, ради дыма во рту. Одну за одной. И каждая сигарета была лучше целого года в армии. Корявое сравнение, конечно. Ведь совершенно всё лучше года в армии, кроме, конечно, двух лет.
– Я слышала, что туда могут не взять по идеологическим или религиозным соображениям. Ты не пытался… ну… сказать, что против службы?
– Да я и буддистом пробовал прикинуться. Это только говорят так, чтобы призывники не боялись идти и отмазываться. Я как «Цинковых мальчиков» прочитал, так даже военные фильмы перестал смотреть. Не могу просто – сразу образы матерей, мук искалеченных солдат. Любая война, как и любая военщина, – это грубое и бесчеловечное занятие. Нельзя туда идти людям думающим – все мозги отобьют.
– Но тебе же не отбили.
Даша положила голову мне на плечо и взяла меня за руки.
– Ха, а откуда ты знаешь? Может, я до армии преподавал ядерную физику в Калифорнии?
Ей не нашлось, что ответить, и мы оба замолчали. Даша смотрела на расплывающуюся в жаре луну, а я – на Дашу. Как можно обмануть такого человека? Как у меня рука-то поднимется ей снотворное подсыпать? Но надо. К сожалению, «хочу» и «надо» в моей ситуации рассогласовались, и «надо» теперь доминирует. А своё «хочу», как мне сказали в военкомате, я могу засунуть себе…
Я нарушил молчание первым:
– Пойдём назад. У нас ещё картина. Да и то платьице тебе ой как идёт.
– Тогда я побегу первая. А ты не подглядывай и не заходи, пока я не выставлю всё, как вчера. Понял?
– Конечно. Я пока поищу сигареты в рюкзаке.
– Не кури. Не хочу целоваться с пепельницей.
Я улыбнулся.
– Ну, как скажешь.
Я сделал обход. Потом ждал под дверью кабинета. Пришлось в этот раз меньше, чем вчера. Всё-таки, расставить композицию заново легче, чем придумывать её заново. Потом постучался:
– Можно?
– Да!
Щёлкнул выключатель, и полоска света под дверью погасла. Оставался заметным только бледный отблеск свечей. Пахло церковью – расплавленным воском и благовониями. Я вошёл.
На первый взгляд всё было, как вчера: серебристый свет луны со спины, восковые свечи по бокам, свечи электрические на столе, виноград и яблоки, блестящие кубки. Но что-то неуловимое, что-то новое было в Даше. Она стояла с загадочной улыбкой, держа руки за спиной. Такая же, как вчера. Свободная от кос и рабочей одежды… и нижнего белья под своим флёром. Сначала я подумал, что мне показалось. Но когда она села, поставив, чтобы держать свиток (откуда только взяла!), локти на стол, нагота её тела, едва покрытая тканью, стала очевидной.
Заметив мою немоту и моё удивление, Даша покраснела, но продолжила роль обольстительницы. Страстно улыбнулась и, наверно, будь в кубке вино, испила бы из него. Но перед ней было только исходное состояние вина – и она положила в рот несколько виноградин.
– Ну как?
Я мог ответить только шёпотом.
– Великолепно. Ещё лучше, чем вчера.
В полутьме блеснула её улыбка.
– Я очень рада. Сложнее всего было со свитком…
– А я думал, что сложнее – сидеть на холодном стуле в одном платье.
– Ради искусства и на такую жертву пойти можно. Художник ведь потом меня согреет, правда?
Я театрально поклонился.
– Как скажет великая греческая императрица. Её слово для меня закон.
– Да? Тогда сделай сальто с места.
– В пределах разумного, госпожа.
Я принёс холст с немного подсохшими на нём красками и палитру. Работы оставалось немного: нарисовать руки и грудь да колонны за спиной. И как удачно Даша придумала снять бельё: просвечивающие сквозь молочную ткань розовые бугорки писать занимательнее, чем чёрные пластины бюстгальтера. И аутентичнее. Сомневаюсь, что в древних Риме или Греции женщины такое носили. Видимо, Даша позаботилась ещё и об исторической достоверности.
Картина помогала мне отвлечься. Я рисовал старательно, выводил колонны, вспоминая просмотренные дома фотографии Парфенона. И ни единой мысли не было в голове о том, что будет после моего художественного труда. Но как только я отвлекался на смешение цветов, на оттирание кисточки или любую другую механическую работу, голова тонула в тёмно-зелёном омуте непроглядного будущего. Тогда я торопился вернуться к очищающему творчеству, и оно спасало.