Но время шло, и под сосредоточенной рукой полотно всё больше приближалось к идеалу. Картина ещё блестела влажным маслом в свете висящего над головой плафона, и я видел, что появилось и изменилось сегодня. Оставались только мелкие, едва заметные детали. Я мешал белую и голубую краски для лунного отблеска на колоннах. Вспомнил, как замешать нежно-розовый цвет Дашиной кожи, и добавил белого, чтобы кожа прикрылась тканью.
И вот, после перерыва на обход – увы, иногда приходилось и работать, – я наконец-то завершил картину. Как и с соколами, только перерыв позволил мне осознать её совершенство. Вернувшись, я сделал два-три мазка и отошёл, чтобы сравнить живую композицию с преобразившейся художественной реальностью. Живая Даша устала смотреть в свиток. Некоторые свечи оплавились и потухли. Луна скрылась за облаками, будто тоже устала позировать мне.
И только на картине царило совершенство. За сложенным из мрамора столом сидела римская Императрица с лавровым венком в волосах, серебрящихся на затылке и золотящихся на концах, у огня свечей. Языки пламени не смели тронуть божьего и народного избранника. Прямая спина, высокая грудь, просматриваемая сквозь полупрозрачную тунику, суровый и справедливый взгляд. Это прозревшая Фемида читала приговор миру, размышляя, подписать его или отсрочить.
Насладившись зрелищем в одиночестве и оставшись довольным, я вернулся в кабинет и включил свет. Даша спросила:
– Уже готово?
– Сейчас посмотришь и скажешь, готово ли. Сколько у нас на часах?
– Уже около часа ночи.
– Лучше, конечно, в естественном свете было бы посмотреть, но ждать ещё долго. Ничего страшного. Для начала сойдёт и электричество. Закрой глаза.
Даша послушно прикрыла веки, и я повернул мольберт.
– Открывай.
Веки распахнулись. Такого изумления я прежде не видел у зрителей своих картин. Дашины зрачки расширились. Её глаза внимательно осмотрели каждую деталь, каждый мазок. Дольше всего Даша смотрела на своё лицо. Я знал, что оно покажется одновременно поразительно похожим на оригинал – и разительно отличающимся от него. Такой эффект всегда возникает, когда ты смотришь на себя под непривычным углом, который в зеркале уловить было бы трудно. Даша долго молчала и будто бы случайно вслух сказала шёпотом:
– Это какая-то магия.
– На высших этапах развития общества искусство неотличимо от магии. Правда, Артур Кларк говорил в этой фразе о технологиях, но они тут не в тему. Ну-с, как тебе? Хорошо получилось?
– Хорошо?.. Да я лучшего в жизни не видела из живописи.
Я ощутил чуть ли не физиологическое удовольствие. Когда тебя хвалят за дорогую сердцу работу, это всегда приятно.
– Ничего, ещё увидишь. Когда пойду в отпуск, поедем в Третьяковку. Там есть гораздо лучше.
– Но на тех картинах не будет меня, и нарисовал их не ты, глупый. Ты же знаешь, что ценность картины в этом, чего дурака валяешь?
Я пожал плечами. Цену своему таланту я знал, но не обольщался величием. Разумеется, его хотелось, но великим человека делает не его творчество в вакууме, а он сам – своим талантом в контексте дела, которым занимается. Некоторых, вон, при жизни не признают, а после смерти превозносят, как Ван Гога, например. Он ни одной картины не продал – ценителей такого искусства не было. Зато сейчас подражателей и поклонников – аршином общим не измерить.
Я же просто профессионал, с каким-никаким индивидуальным почерком. Честно отработал свои десять тысяч часов для освоения дела, и даже больше. Но для лавров великого нужно нечто большее, чем техника и некая уникальность. Нужен ещё и мощный характер человека, способного на поступок. Ведь даже самоистязание, отрезание мочки уха – серьёзный шаг, пусть и за гранью здравомыслия.
Присев на край стола, я смотрел на картину тоже. Хорошая работа, лучшая с момента моего возвращения в город. Но сравнится ли она с тем туманным пейзажем? А с портретом Светы? Тогда я находился на пике: всё мне давалось легче. Руки не пачкались, и масла тратилось сильно меньше. Совсем я забыл, как с ним обращаться, ей-богу. Хорошо, хоть до работы над портретом написал «Соколов» и ту недоделанную картину. Немного разработал кисть.
Я встал и отнёс картину в мастерские. Пусть сохнет – там будет надёжнее. Потом вернулся. Приблизился к Даше и прервал молчание:
– А как насчёт… награды?
– Какой такой награды?
– За старания положена награда. Ты, кажется, обещала подарить мне своё платье.
– Ах, да, припоминаю…
Она встала со стула, шурша тканью, и подняла вверх руки.
– Можешь забирать. Завязки на спине, снимается через голову. Чего ждём?
Трепет завладел мной. Я обнял Дашу и склонил голову на её плечо, чтобы лучше увидеть узелок. Но в первую очередь я увидел то, что сначала меня напугало, а потом – расстроило. На платье и на бёдрах под ним засыхало рубиновое пятно. И на стуле отпечатались такие же красные разводы.