– Понятно, – ответил Сергей, – ты опять «Москву-Петушки» перечитал. Вот оттуда и прославление.
– Может быть, – уклонился Санька, поморщившись. – Но ты снова отходишь от сути, молодой человек. Перебьёте меня ещё раз – выставлю из аудитории и не допущу до экзамена. Всё понятно?
– Так точно, Александр Викторович! – гаркнул Сергей и, прислонив правую руку ко лбу ребром ладони, по-армейски «отдал честь».
– То-то же. К чему я вёл?.. Так вот. Главное – оставаться человеком, даже превращаясь в животное. Пить можно, иногда – нужно. И порой выпивка выворачивает наизнанку – отставить шутки! – и часто выявляет самые тёмные качества. Да вот только от самого себя не убежишь, но внутреннего беса нужно победить. А как, если его не увидишь толком без бутылки? Выпиваешь, вызываешь, побеждаешь.
– Прямо синий Цезарь, – пошутил Арсений с восторгом в голосе.
– Но ты, кажется, кое-что забываешь, – воспользовался паузой Сергей. – В алкоголе ведь не все видят элемент расслабления, культурности и так далее.
– Как раз такие люди нас и окружают, – ответил Санька, обведя рукой двор. – Люди, для которых нет культуры.
– Нет, нет, я о другом, – противился выводам друга Сергей. – Я о том, когда пьют из отчаяния, от острого ощущения болезненности бытия, которое нужно притупить алкоголем. Для нас сейчас всё чувствуется острее, потому что мы в такой фазе. Куприн поэтому и пил – хотел своими пьяными глазами напарываться на окружающую остроту. А вот Андреев…
– Опять ты о своём декаденте, – вздохнул Арсений и закатил глаза. – Уже год прошёл, а ты всё ту же пластинку заводишь.
– Так ты её дослушай, – посоветовал Сергей, – а потом высказывай комментарии. Сейчас этот, как ты выразился, «декадент» как никогда в тему. Он же пил не как Куприн, – он пил по противоположной причине. Водка стала его спутницей из-за тяжкого чувства ужаса от реальности. Ты читал его? В каждой строке это сквозит. Логично, что после написания такого он пьянствовал. Мне от его текстов хочется выпить и закурить, что уж говорить об авторе. И в его поведении было мало культуры: он пил и буянил. А вроде человек с высшим образованием, уважаемый писатель. Что на это скажешь?
– Ну, ситуации разные бывают… – пробормотал было Санька, застигнутый врасплох, но быстро нашёлся и ответил: – То, что позволительно гениям, недопустимо в обычном обществе и недоступно обычным людям вроде нас. Вспомнить хотя бы увлечения Меркьюри или Чайковского с мужчинами…
– Нашёл, что сравнить, – хохотнул Сеня, – бутылку и выбор партнёра.
– Излишества и отклонения всегда прощаются тем, кто служит обществу. И искусству в первую очередь, – гнул своё Санька.
– Ты бы поаккуратнее со словами, – сказал Сергей, улыбаясь, как хищник. – Я служу искусству своими картинами, так что твоя ориентация под угрозой.
Троица переглянулась и рассмеялась в голос. Люди на соседних лавках посмотрели на парней, как порой смотрят на плачущего ребёнка в самолёте – с отвращением и желанием заткнуть ему рот. Но смеялись друзья не так долго, чтобы окружающие дошли до мысли исполнить эту угрозу.
Замолчав, парни не стали продолжать пьяный спор. Лучше, чем спор об алкоголе, может быть только сам алкоголь. Отправили очередную порцию выпивки в горло, и каждый стал пытаться среди перепутанных мыслей выудить тему для другого разговора. У Арсения это получилось раньше остальных:
– Серый, – начал он, положив другу ладонь на плечо. – А ты когда в вуз вернёшься?
Тот посмотрел на друга и, подумав, ответил:
– Когда деньги будут. Бюджет после того завала мне теперь не светит.
– Не такой уж и большой завал, – подтрунивал Санька. – Что ты себя закапываешь! Ну, не сдал ни одного зачёта и не был на большей части пар, бывает. Причина-то у тебя была уважительная.
Взгляд Сергея остекленел и расфокусировался, как происходит с людьми, что ушли мыслями далеко от происходившего разговора. Вспомнились тот хаос и ад, в который Сергей попал на несколько месяцев в середине семестра. Когда серьёзно болеют твои родственники, не до учёбы. И, если бабушка переборола недуг почти без потерь, то отец потерял жизнь. Приближалась зима, когда на глаза главы их скромного семейства легли розовые пятаки. Тогда-то деканат и спохватился, что студент давно не приходит на занятия, хоть и получает внушительную (по меркам вуза) стипендию. А Сергей за три мучительных месяца подле смерти ни разу будто бы и не вспомнил о существовании института и высшего образования вообще – голова его была в иных заботах. Там принеси лекарства, здесь отвези в больницу, потом уже – поезжай за гробом с венками…
– Да, уважительная причина, – сухим и тусклым голосом произнёс Сергей, словно выдавливая из себя слова. – Давайте выпьем за эту причину. Не чокаясь.
Парни встретили просьбу молча и выпили за упокой. Но горечь раны, которую разбередил Санька, словно впитала в себя весь алкоголь, и хмель не смог ударить в голову Сергею так, как его друзьям. Наоборот, он будто бы протрезвел и прозрел: мышление стало ясно и чисто. Своим острым теперь взглядом он смотрел вдаль, на городской пейзаж.
Горячая лава неба неспешно стекала в желоб заката, остывала и затвердевала синевой с востока. Тонко размазанные облака стояли в глубине небосвода, как в куполе. В прорези между ними заглядывали звёзды – это вечность подсматривала за происходящим на планете. Кто знает, может, человечество – лишь перевёрнутое и извращённое отражение подлинного мира, который подглядывает за нами сквозь космический свет? Вышла бы камера-обскура жизни.
Часть неба закрывали свежие листья на свисающих ветках. Сергей наблюдал за бессмертной вселенной через сетку листвы, думая, что уже через месяц она начнёт редеть и умирать. «Вечное тогда лишь обретает свой подлинный и полный смысл, – пришли к нему неожиданные мысли, – когда смотришь на него через призму мимолётного. Ведь мимолётное не оставляет и следа в твоём взоре, а вечное – вечно, и всегда смотрит на тебя само. И не менее пристально, чем ты на него. Рушились империи, уничтожались памятники, умирали миллиарды людей, но небо оставалось прежним – великим, внимательным и мудрым. Настолько мудрым, что постичь его учение не сможет никто из живущих. И я тоже».
И это вдохновение вытеснило боль от скорби. Сергей смотрел на обыкновенный, мало в чём красивый мир, словно тот был отлит из золота и серебра. Он дышал полной грудью, ощущая вечность, будто растворённую в самой природе – пусть и на деле вдыхал в себя лишь смесь газов и пыли промышленного города. Но состав воздуха – это земное. А внеземное – возвысившиеся над ним бескрайность вселенной и тайна бытия.
Не дав друзьям оборвать единения с вечным, Сергей сам разделил оставшуюся водку и негромко, но слышимо и твёрдо сказал:
– Выпьем за это высокое и вечное небо. Все мы, независимо от веры, сольёмся с ним. И атомами тела, и духом, и всем своим существом. И будет прекрасно, если это произойдёт до смерти. За небо!
Он поднял стакан над головой, улыбаясь с лёгким безумием в глазах. Арсений и Санька ничего не ответили, только взяли свои стаканчики и, глухо чокнувшись пластиком о пластик, выпили. Тепло разлилось по телам. Говорить не хотелось. Хотелось лишь сидеть на крашеной скамейке, хранящей гравировки чужих номеров и кличек, и созерцать, созерцать сквозящую через раскрытую форточку неба вечность.