– Смотри, чтобы не съели тебя, – хохотнул Сергей. – Мне потом не нужны проблемы. Начнут спрашивать, мол, куда дел тело? А что мне ответить? Придут сюда – а тут скелет. И всё, упекут.
– Тебе не привыкать жить в неволе, – отмахнулся Андрей.
– Справедливо.
Но друг не стал оставаться и надоедать, сославшись на то, что в нужную кондицию прийти не получится: ведь магазины уже не продавали, а смена была слишком ранней, чтобы выспаться и не ощущать похмелья.
– Ладно, армеец, – сказал он, вставая с дивана, – иди закрывать за мной. А то зайдёт какая-нибудь шваль и украдёт всё самое дорогое.
– Это что же? Ножницы на входе? Или знания?
– Твои краски, дружок. Так что в твоих интересах проводить меня. Ну, и ещё из джентльменства.
Сергей тоже встал и отвесил наигранный поклон. Парни пошли по тёмному коридору, освещённому только огнями надписей «Выход». Их оранжевого свечения хватало, чтобы сориентироваться. Свернули направо. Здесь окон было больше, и фонари высвечивали не только уличные тропки, но и дорогу по самой школе.
– Ну, бывай, работничек, – сказал Андрей, отодвигая щеколду входной двери. – На выходных можно будет…
– Посмотрим, – улыбнувшись, ответил Сергей. – У меня сейчас с финансами не так хорошо, как могло бы быть.
– А-а-а, – чуть обиженно протянул завхоз, носком ботинка стуча о бетонный пол крыльца. – Ну, как знаешь. Просто я подумал, что было бы неплохо…
– Было бы, – подтвердил Сергей. – Но не каждую же встречу. Нам с тобой тогда или вообще не видеться, или спускать всю зарплату на алкоголь и квартплату.
– Ну я же так живу уже несколько лет – и не жалуюсь, – шутливо признался Андрей.
– Вот потому у тебя на кухне одни тараканы и бутылки.
– Зато хоть кто-то ждёт.
Андрей протянул другу руку и, крепко сжав её, пару раз тряхнул.
– Ладно, трезвенник, работай. На камерах не забывай светиться и отчёты писать.
– Вот если бы ты меня не задерживал, я бы уже давно обход сделал. Ты это специально, чтобы меня уволили, а ты на место вернулся?
– Сдаюсь, раскусил! – ответил Андрей, изобразив руками озвученный жест и попятившись. Едва Сергей захотел остановить друга от неосторожного шага на ступеньки, как тот резво развернулся и размашистыми шагами в два притопа пробежал лестницу.
Закрыв дверь, Сергей ощутил смесь тоски и радости. Под конец беседы Андрей стал тяготить, словно навешивая на шею отяжеляющие гири, с каждым часом всё больше и больше. Сейчас он ушёл, забрав гири с собой, но в следующий раз всё повторится – новая тема, новая гиря, новая тяжесть. Как ни странно, тоска набухла ещё и с противоположного полюса. Появилась пустота внутри – не та приятная опустошённость, какая возникает после длительного разговора с хорошим человеком, а именно пустота – гнетущая и раздражающая нервы. Сергей хотел не бежать за другом, останавливать его и возвращать, а поговорить с кем-то другим. С созданием нежным и хрупким, длинноволосым и пахнущим свежими нотками духов.
«Н-да, – с сожалением подумал Сергей, выходя из тамбура. – Гормоны меня не обошли стороной, прям как школьника в пубертате…»
Но к тоске по давно забытому женскому обществу примешивалась и радость – как амбивалентная часть одного целого. Ведь Сергей был рад своему одиночеству – он мог заниматься любимым делом. Процесс творчества рождает идеальный образ того, что создаётся, и ограниченным количеством средств выразительности нужно попытаться идеала достичь. Нужно за многие часы работы воспроизвести то, что компьютер нарисовал бы за доли секунд. Нужно, чтобы всё это сделать, но не заорать на стены, – из-за несовпадения реальности с задумкой, – иметь железные нервы и бесконечную тягу к росту. И Сергей всем этим владел. Он скорее удовлетворялся тем, что перерисовка с образа точна в целом, чем досадовал на несовпадение бесконечной пропасти деталей и нюансов, которая их разделяет.
Но чувство уединённого творчества было только частью радости. При всём своём одиночестве в момент творения Сергей ощущал единение со всем культурным миром: как со всеми художниками до него, так и со всеми творящими ныне. Он был звеном бесконечной цепи смены стилей и направлений, чувствовал себя наследником и наследующим, а в глубине души надеялся, что и его картинами будут засматриваться художники будущего. И мысль эта, не оформившаяся ещё в слова самолюбия, блуждала по подкорке мозга каждый раз, когда он брал в руки кисть. Это отчасти помогало смиряться с несовершенствами картин. «Я расту, – думал он, смотря на отклонения от идеала, от образа, что сначала представлял себе. – Я отсеиваю лишнее. Через пару лет к картинке в голове я стану ещё ближе».