Так и проводил Сергей рабочее время, разве что отвлекаясь на обход. Несмотря на вдохновение, порой захватывающее целиком, следил за часами. Если бы ему кто-то позировал, он определённо попросил бы модель засекать время. Ответственность не позволяла с головой уйти в творчество. Эмоции за время перерыва сменялись работой разума. И так Сергей мог вернуться к картине с незамутнённым взглядом и что-то поправить, пока краска не засохла. «На обход идти надо, – думал он тогда. – Как раз вернусь с чистыми мыслями».
Он оторвался от прорисовки перьев всклокоченных соколов и вышел из каморки. Чтобы не включать свет, привлекая внимание редких ночных прохожих, взял фонарик. На каждом этаже висело по камере, под каждой нужно было показаться. Сергей начал с третьего, где учились младшие классы. Всё вокруг было понятно глазу: и детские голубые ромашки на стенах, такие спокойные и невинные, и стена почёта с отличившимися учениками – в спорте ли, в учёбе ли или в чём ещё. В основном, конечно, со стен смотрели прошлогодние отличники, зачем-то оставленные на три месяца в пустом коридоре. Видимо, чтобы пугать неподвижными взглядами сторожей. Сергею было неуютно под неусыпным немигающим взором в темноте. Попробуй объясни мозгу, что он в безопасности, когда десяток затемнённых детских лиц таинственно наблюдает за каждым твоим шагом!
Становилось тревожно, и Сергей поспешил осмотреться, засветиться на камерах и поскорее спуститься – от греха подальше. Висевшие над дверями фикусы не представляли интереса для сторожа. Сергей высветил фонариком каждую деталь коридора, подошёл к камере, посветил в объектив, помахал рукой. Потом быстро зашагал по лестнице на второй этаж.
Пугающие тьма и звуки – от капающего крана в туалете и стучащихся в окна веток – будто бы хотели испытать нового сторожа. В первую неделю он не мог работать над картиной или спать: любой порыв ветра отзывался грохотом оконных створок или стуком ветвей по крыше. Сливные трубы журчали, как расстроенный кишечник великана, и звуки проникали в кошмары, поднимая из едва начавшегося сна в холодном поту. Но Сергей ко всему привык, как солдаты привыкают к смертям и насилию на войне. Пусть пугающие места в школе ещё оставались – те же детские фотографии или шумный подвал, где замыкались водопроводные узлы, – но они наводили страху лишь когда стоишь рядом с ними, поэтому большую часть времени Сергей без труда сохранял относительное спокойствие. И думал: «Глядишь, к концу месяца и детишек этих бояться перестану».
Первый этаж внушал больше опасений. С него проще всего было попасть в школу. Если бы кто-то поразбивал окна, а потом пролез внутрь, как бы Сергей смог помешать? Понятно, если придёт тщедушный бездомный, – хватит подуть в его сторону для победы. А если кому посильнее понадобятся деньги, и он по глупости полезет сюда, не догадываясь, что всё ценное надёжно скрыто за толстыми дверьми? Вряд ли Сергею поздоровится. Армейские тренировки показали ему азы рукопашного боя и только. Из захвата он освободиться не смог бы, как бы ни старался.
И действительно, глупые дети бывало обстреливали окна камнями, стремясь скорее привлечь внимание, чем нанести ущерб. И закидывали именно коридор, а не кабинеты, где их мучают алгебрами и литературами. Когда Андрей рассказывал об этом, друзья удивлялись такой недальновидности. Сошлись на том, что дети страдают от дефицита внимания, и не ругать бы их, а обнять и пожалеть. Но разве подумаешь о таком, когда имущество, за которое отвечаешь, уничтожают?
В эту смену повезло: школьный двор пустовал, и только белый пакет шуршал по дорожке перекати-полем. Прохладная летняя ночь опустилась на город, охлаждая асфальт и горячечные мысли людей.
На асфальте перед крыльцом «счастливые» выпускники вывели дату и школьный звоночек. В такой звонят первоклассницы на первой линейке осенью и на последней весной, сидя на плече выпускника. Ниже рисунка кто-то трафаретными буквами написал: «Прощай, школа». Только вот запятая отличалась по цвету и не так сильно затёрлась – видать, ЕГЭ по русскому в этом году прошёл скверно.
Обойдя этаж и посветив фонариком в камеру, Сергей вернулся. Впечатления от ночной улицы захватили мысли, а потому прежние творческие порывы отпали сами собой. «Было бы важно, – думал он, заходя в каморку, – я бы запомнил. А так – мелочь и чепуха».
Закрыв дверь, он посмотрел с трёх метров на соколов, выведенных застывающей краской, и поразился, как картина приблизилась к замыслу. Казалось, любая другая деталь на полотне будет лишней, разрушит очарование. Сергей, всматриваясь, застыл на месте и не понимал, чем ещё собирался раньше дополнять картину.
– Ишь ты, – сказал он сам себе, подходя ближе, – полетели, соколики.
Он думал, что заметит несовершенства, но и так не выявилось ничего, что можно было бы поправить. Лучше всего теперь было бы открыть форточку, чтобы краска высохла, и уйти куда-нибудь подальше.
Так он и сделал. Сухой прохладный воздух пополз по потолку и стенам, выгоняя запах краски. Сергей накинул на плечи плед и вышел в коридор. Но очарование ранней ночи так притягивало, так звало надышаться, насмотреться и дать прикоснуться к коже тихим дуновением июльского ветра... Настойчивость природы одержала верх, и Сергей, сменив накидку пледа на легкую ветровку, вскоре вышел на крыльцо, – он поддался порыву.
Сразу же стало легче дышать и думать. Ступени были пыльными, но Сергей сел на них, для приличия несколько раз проведя рукой. Он радовался избавлению от безвоздушного гнёта четырёх стен. Просто сидел на крыльце, видя, как переползают по асфальту пылевые змейки. Потом стал смотреть на беспокойное небо. Затянутое густыми тучами, оно беспокойно шевелилось в вышине, словно одеяло мучающегося кошмарами бога. Он видел миллионы разочарованных людей, жертв, погибших на войнах, облучённых радиацией детей и раковых больных... Видел много ужасного в своём вечном сне, но не мог проснуться с времён семидневного сотворения. Только и оставалось ему ворочаться свинцовыми тучами на летнем небе, бредя этим умирающим миром.
Сергей же смотрел за почерневшими облаками, что высоко бугрились серыми опухолями – между Землёй и космосом. Ветер крепчал, и ветки стучались в окна и крышу всё громче. В серых комках облачного одеяла то и дело вспыхивали молнии, пока не доходя до земли. Сергея завораживала эта картина гневной природы, когда замолкали птицы, когда даже крикливые сороки прятались в своих блестящих гнёздах. Когда собаки прижимали уши и стелились у хозяйских ног, кошки убегали в укрытия, а человек с опаской смотрел на хаос за окном, надеясь, что ветер не повалит дерево на его машину.
Очередной небесный всполох с запозданием дополнился мощным хлопком, и в ответ завопили сигнализации автомобилей. И с неба полило, как из пробитой цистерны. Дождь пошёл струями, но Сергей сразу встал под козырёк, не успев и намокнуть – только чуть капнуло на голову и плечи. Часто-часто застучало по крыше. Полилось по ржавым трубам, вымывая сор. Перекати-поле пакета прибило к асфальту, и теперь оно плыло по ручейкам, как тонкий айсберг, поджидающий встречи с таким же плоским Титаником.
Эта лента кадров тут же запечатлелась в памяти Сергея, как в плёночном фотоаппарате, и желание проявить хотя бы один из них захватило мысли. Взгляд художника улавливал все детали, которые хотелось бы изобразить, и тут же представлялась палитра нужных цветов. Но осознав, что придётся слишком многое купить, Сергей отбросил эту задумку и просто продолжил жадно смотреть на помпезную и симфонически выверенную ярость природы.
Переждав непогоду на крыльце, он, наполненный всеми этими кадрами и впечатлениями, так устал от них, что вернулся в каморку. Не раздеваясь, лёг на диван с клопами и блаженно уснул до следующего обхода.