5
Дул холодный лёгкий ветерок. Наверно, его мысленно благодарили замученные жарой люди. Высились загнутые в тупой угол железные столбы фонарей, на концах которых светили большие жёлтые лампочки – дёшево, сердито и работает. И только фонари, стоявшие у дороги от остановки к театру, выглядели прилично. Копирующие манеру ручной ковки, они выстроились вдоль ограды, отделявшей тротуар от шоссе, и свет от них благородно белел, будто унижая свет предыдущий, болезненный, уродливо желтушный. Будто здешняя мэрия в петербургской командировке спьяну вытащила эти фонари из асфальта и увезла к себе домой – чтобы в провинциальном городке стояло хоть что-то красивое.
Сергей и Поля, разговаривая про искусство, шли по короткой ухоженной части дороги к театру. Фонтан уже перестал журчать и испускать целые облака росинок, но ещё переливался разными цветами от лампочек под водой. Сергея радовали эти нежные переходы и оттенки – даже кислотное смешение резкого фиолетового и ядовито-зелёного.
Поля говорила тихо, но близко – у самого уха Сергея – и даже шум проезжающих мимо машин не заглушал её слов. Она выражалась с такой музыкальной плавностью, с какой и играла на фортепиано в свободное время. Когда она про это рассказала, Сергей представил, как её тонкие пальцы перебегают по чёрно-белым клавишам, выводя и классические, и современные мелодии. Выяснилось ещё сходство музыкальных вкусов: ведь хорошие клавишные партии за последние пятьдесят лет перекочевали в жанры потяжелее, и Поля тоже слушала такое, хоть и выборочно. Особенно выделяла Dream Theater и Queen – из «старой школы», Muse и Keane – из «новой». Но сквозь разные подходы к музыке всё равно было видно главное – завораживающие фортепианные партии. Сергей любил тех же исполнителей, но вот только за электрогитару. Соло на ней привлекали его больше, хотя ценил он и клавишные.
Разговаривать с человеком искусства, пусть и не «своего» круга, было приятно, – хоть их точками соприкосновения стали литература и музыка только на любительском уровне. Если Сергей мог объяснить семантический ореол метра того или иного размера, привести примеры главных символистских романов, то Поля только кивала. Она с тем же успехом могла говорить о значимости Баха в контексте европейской традиции и о сочетаемости аккордов в кварто-квинтовом круге. Отдельно понятные слова, звуча вместе, становились туманны и неясны. Потому пришлось ограничиться разговорами: «Читал-не читал; слушал-не слушал; понравилось-не понравилось; понял-не понял».
– Какая твоя любимая книга? – задал Сергей свой дежурный вопрос.
– Наверно, скажу банальность, – начала, смеясь, Поля. – Но это «Мастер и Маргарита». Ещё со школьной скамьи мне нравится, только вектор поменялся.
– В плане? – Сергей отнёсся к такому выбору немного предвзято. Обычно, когда в ранг любимого возводят этот роман, это значит, что после школы в список прочитанного не вносилось ничего, кроме что сказок Пушкина для своих детей.
– Ну, когда я была подростком лет пятнадцати, мне безумно нравилась вся эта чертовщина: отрывание головы, перестрелка с котом… Все проделки свиты. Когда мне стукнуло восемнадцать и детскость из меня выветрилась, мне стала нравиться любовная линия. Она и сейчас ничего, если уж на то пошло. Но вот буквально месяц назад я перечитала – и влюбилась в главы о Пилате. Мережковский со своим «Юлианом Отступником» просто в стороне стоит и нервно курит. Кстати, о покурить…
Сергей вытащил сигареты, аккуратно вложил одну в губы собеседницы, другую в свои и поджёг две разом, сведя воедино. Бледный дым рассеялся на фоне звёздного неба. Заметив это, Сергей увидел ещё, как рядом с глазом луны сияла родинка особо яркой звезды, имя которой Сергей не знал. Поля тоже подняла голову.
Мелькнул белой полосой метеор, растаяв на ночном небосводе. Сергей не стал загадывать желание, предоставив такую возможность Поле. И, так же одновременно, они оба перевели взгляд друг на друга – и продолжили шаг.
– Я бы назвал твой выбор банальным, – продолжил Сергей, затягиваясь сигаретой, – если бы ты не выделила историческую линию. Многие говорят, что она скучная и неинтересная.
– Одну её Булгаков писал для себя, – заметила Поля. – Остальное – для Сталина. «Change my mind».
– И не собирался – я согласен.
– А ты что в прозе больше всего любишь?
– Того же автора, что и в поэзии, – ответил он, ткнув большим пальцем в свою грудь – в лоб портрету Пастернака.
– А-а-а, – протянула Поля. – «Доктор Живаго». Раза три бралась, но никак не осилила дальше сотой страницы. Мне это всё показалось «Войной и миром» без нормального действия.
– Даже спорить не буду. Так оно вроде бы и есть. Романы схожи по структуре и во многих чудесных совпадениях. Только у Толстого это органично за счёт объёма. Ну, ещё он не акцентирует внимание на совпадениях. А роман Пастернака в два с лишним раза короче – и совпадений в пересчёте на страницу больше…
Поля слушала его с интересом, пускай и не знала книги. Вскоре он это понял – при разговоре о любимых произведениях его заносило, как машину на летней резине по первому снегу, – и перешёл на вопросы о музыке. Тут уже, рассыпавшись в терминах, Поля заговорила увереннее.