– Я понимаю, – ответил Сергей. – Общение на расстоянии с человеком, которого знаешь всего лишь… – он посмотрел на наручные часы. – Всего лишь четыре часа. Слабо состыкуется.
– Увы… Я пошла сегодня развеяться и попробовать переступить через свою, как бы это сказать…
– Культурность?
– Полинка и Сонька назвали бы это архаикой, но у тебя звучит получше. Я даже не чувствую себя виноватой при таком раскладе.
– Ты и не виновата, Поля, – ответил Сергей, взяв её за руку. По-прежнему сухая и горячая, волнующая его трезвого даже больше, чем пьяного. Но волнение пришлось преодолеть, и он заговорил откровенно, как на исповеди: – Культурность – вещь серьёзная. Традиция. Это чувство сильно и во мне. И, может, поэтому я больше и люблю золотую классику, чем нынешние ведра непонятной массы, в которых нужно покопаться, чтоб отыскать жемчуг или хотя бы звено серебряной цепочки. Я, наверное, говорю как-то слишком художественно, но в такую ночь и с таким человеком не могу себе позволить иначе.
– Я и не против высокого слога, – и Поля положила свою руку на ладонь Сергея. – Продолжай. Это так созвучно с моим настроением. Мы с тобой явно в одной тональности.
– Спасибо. Мне тоже так кажется. Только вот партитуры из разных городов… Но ладно. Мы должны быть сильными, теряя таких собеседников.
– И слушать их взахлёб, чтобы не забыть ни единого слова, – добавила Поля, положив голову на плечо Сергею. – Поэтому продолжай. Ты остановился на том, что классика лучше нынешней серой массы.
– Именно. Так вот…
И Сергей заговорил. Долго и обстоятельно, излагая свой взгляд на шедший в тупик мир, на падение общества. Поля слушала, иногда добавляя что-то от себя, сопоставимое по длине, и перевеса в разговоре не ощущалось. Удивительно, что бывшее животное желание, окрепшее от абсента и воздержания, из трезвой головы выветрилось так же легко, как пары бензина испаряются на открытом воздухе. С каждым новым словом этой девушки – девушки с цельным и сильным характером – становилось ясно, что она волнует в ином смысле, чем обычно могло бы волновать парня. Сергей почувствовал сестринское родство её души, о чём тут же сказал:
– Я, кажется, понял, почему ещё у нас ничего не получилось.
– Да? – удивленно переспросила Поля. Одно только утверждение об их культурности её устраивало так, что других причин она и не искала. – И почему же?
– Разве можно позариться на сестру? – просто ответил Сергей, пристально смотря в сияющие женские глаза – в два изумруда с отблесками фонарей.
– А это тоже вопрос культуры, братец, – заметила Поля, смеясь. – Мы же с тобой не из Алабамы или средневековой Европы, чтобы такие телодвижения в нашу культуру входили!
– И то верно, – и Сергей подхватил невинный смех. У него вдруг появилось безудержное желание проявить нежность, поцеловав новообретенную сестру. И он сделал это единственно возможным образом – приложил сомкнутые сухие губы к женскому лбу.
И пока Сергей с Полей прогуливались по пустынным улицам, глаз луны подслеповато смотрел на затухающий город сквозь бельмо облаков. Можно было не бояться нарваться в переулке на предложение срочно подарить кому-то свои телефоны – их оберегала торжественность нового родственного статуса, и они без страха заходили в тёмные арки и уголки.
Разговор был лёгким и беззаботным. Личного, непозволительного для малознакомых людей, произносилось мало. Не звучало ни слова об отношениях с другими, об оставленных предаваться плотским утехам друзьях, о политике – разве что кроме замечания про навязчивую рекламу Бойцова. Но зато звучало много размышлений совсем иных. Об идеях, о творческих замыслах. Сергей рассказал о написанной недавно картине и показал её фотографию на телефоне. Поля ответила искусством на искусство – включила записи своих фортепианных импровизаций. Конечно же, игра под тяжёлый гитарный инструментал вызывала больший отклик в сердце Сергея.
– Тебе бы в группу, – сказал он, дослушав. – С руками оторвут за талант.
– Хорошо бы без отрывания, – шуткой прикрыла смущение Поля. – Без рук по клавишам стучать тяжко.
После всего этого тепла на душе у Сергея стало светло. Он не жалел, что, преодолев стеснение и неловкость, согласился на тройное свидание. Он встретил родственную душу – это всё меняло. Но смутное чувство грусти обвязало его сердце красной лентой, сжимая всё сильнее. Сейчас он был счастлив идти рядом с родственной душой, делить с нею общие ночь и порыв, – но кем он станет после, наедине с собою? Сможет ли к кому обратиться, когда Поля уедет?