Самовыражение – извечная мужская проблема. Так культура в очередной раз издевательски решила пошутить над Сергеем, закрыв ему путь к разговору о тонких материях чувства с друзьями. Арсений, конечно, выслушает подобную исповедь от начала до конца, посочувствует, посоветует что-то полезное. Снова отговорит идти к психологу: «Только спустишь бабки на разговоры, братан». Но изъян тоскующего сердца – нужда в женщине. Сергей мог бы чувственно открыться только со столь же чувственным существом.
Вот только Поля не подошла на эту роль. Во-первых, знакомство состоялось слишком скоро и кратко. Свои художественные принципы он объяснял свободно и увлечённо, – ведь это было так же просто для Сергея, как и дышать; в этом был он сам. Личность чувственную он перед Полей раскрыть не мог и, во-вторых, зная о скором расставании, он перестал пытаться сблизиться. Уже было незачем.
Телу хотелось бы долгих разговоров в общей постели, но вместо этого ему выдалась одна ночная прогулка, одна беседа об искусстве. И вроде бы неплохой способ развеяться, да только горько получать такое однократно. Несправедливо. Сергей стал думать, как бы сохранить эти едва начавшиеся отношения. И, присев на лавочку, он пришёл к простому решению.
– Слушай, – начал он после нетяжёлой, не мучительной для обоих паузы. – Нельзя же так просто нашу связь бросать.
– Нельзя, – кивнула Поля.
– Так давай друг другу письма писать, – предложил он с серьёзным видом. – Не электронные, а обычные, бумажные. Встанем на место Пастернака и Цветаевой. Тем более, что сегодня уже примерно так и поступили. И будем вести архив мыслей друг друга. Что думаешь?
– Звучит так старомодно, что я не вижу ни одной причины этого не сделать. А музыку тебе в грампластинках присылать?
– Вот ты смеёшься, а записать её на диски было бы неплохо. Купишь стопку болванок и маркер. Чтоб я собрал фортепианную коллекцию имени Поли.
– Звучит отлично, - улыбнулась она. – Знаешь, а ведь правда неплохая идея. Я не против общения в сети, но оно всегда какое-то… Несерьёзное, что ли. Там ведь как? Никакой ответственности за слова. Захотел – написал человеку оскорбление. Даже в публичном виде. И сидишь себе, довольно урча в своей загаженной квартире, предвкушая, как кто-то с другого конца страны возмутится и отреагирует. Это в твоём воображении, конечно. На деле же никто даже не прочтёт. А игнорировать письма, которые долго пишутся, где каждое слово взвешено – преступно, по-моему.
– Полностью согласен, – радостно ответил Сергей. – Лучше бы и не сказал. Как это всё… классически выходит. В высшей степени культурно.
– Ну вот и мы – люди культурные. Живём в контексте. Правда, в устаревшем. Это будет, конечно, хорошо и приятно, но по формальным признакам – так по-стариковски. Как будто нам проще каждый день таскаться на почту, чем купить телефон или компьютер.
– Ради такого я готов и постареть. Брюзжать на молодёжь умею, седины после армии – каждый третий волос, хотя из-за цвета и не разглядишь. Останется купить какую-нибудь трость и запустить бороду.
– В ней и будешь мои письма прятать?
– Естественно. Ты ж только подумай, сейчас их никто не просматривает на почте, как при КГБ. А электронные читают скорее машины, и не для сбора компромата, а для целевой рекламы. И даже они не доберутся! Прелесть же, не находишь? Послание для одного человека. Даже перечитать не сможешь. Пишешь – и отпускаешь свои слова насовсем.
– Звучит устарело, но потому – романтично, – ответила Поля со звонким смехом. – Мне нравится. Такой особенный опыт.
Так и решили: как только соберётся ворох сбивчивых мыслей, в котором невозможно разобраться без подсказки или полбутылки, нужно сразу же садиться и писать. И обменялись адресами.
Но сейчас, пока разум был ясен, а мозг полон энергии, Сергей и Поля продолжали прогуливаться по залитым желтушным светом улицам. Слышались пьяные оклики каких-то Иванов, Лёх, Саньков и иных пропойц, но крики эти звучали весело и развязно, с молодецким угаром и увлечённостью. Редко где-то вдалеке взревела полицейская машина, ни разу не проехавшая мимо Сергея и Поли. Разок они уловили красно-синий свет от проблесковых маячков где-то вдалеке, и сердце тогда провалилось в пятки – паспорта ведь остались в съемной квартире вместе с верхней одеждой и сумками. Но судьба миловала. Машина блеснула огоньками – и скрылась, повернув на перекрёстке.
Тоска Сергея понемногу утихала. Пока что ему хватило терапевтических разговоров о высоком, каких не смогли бы поддержать друзья. Поля же смогла – она чувствовала всё близко к сердцу, как музыкант. А Санька и Арсений сразу стали бы искать контекст, которому, в его современном виде, Сергей соответствовал мало. Началась бы критика, посыпались бы привычные упрёки в консерватизме… Зачем же биться о стену непонимания, когда можно поговорить с родственной душой?
Время пробежало быстрее, чем того хотелось бы. Скрылась ночная темень, рассеялась, как ей и положено в четыре часа утра. На востоке первый всполох света выкрасил горизонт светло-голубым. Разросся до сверкающей белизны, вынырнул из-за гор, где спал до того. А звёзды будто бы обиделись на ближайшего к планете собрата и закрыли свои сияющие глаза. Ушли до следующей ночи. Только прищуренный глаз луны не желал сходить со своего места. Чтобы солнце её не заметило, она вобрала в себя оттенок новых свежих небес, став незаметной на светящемся небе. Взглянуть на него без рези в глазах теперь было невозможно. Но Сергей смотрел, по-мужски терпя, и капли вынужденных слёз спускались по его щекам. Поля, прислонившись к его плечу, тихонько спала, посапывая.
«Это вышло даже лучше того, на что я рассчитывал, – подумал он, дотрагиваясь до полотна рыжих волос девушки, мягкого и невесомого, будто сотканного из воздуха. – Но дальше станет ещё лучше».
И со светлой грустью Сергей снова поднял глаза к родившемуся на востоке солнцу.