Сергей думал, что хотя бы завтра, пусть и ненадолго, но уедет отсюда – на дачу к маме с братом. И смотрел, как мелкие капли воды даже не остаются на асфальте. Он вобрал в себя жару прошедшего дня – и теперь от него шёл лёгкий-лёгкий пар, какой зимой исходит от открытого посреди дороги люка. Пахло горячим воздухом и битумом.
Пыльный и грязный город пытался отмыться. Следы недавней бури будто забылись, и кто-то выкрутил небесный кран всего на треть, смешав прохладу с духотой. Потом дождь усилился. Но несильно – можно было ещё прогулочным шагом дойти до остановки без зонта и позвонить Андрею.
– Алло? – его голос звучал бодро.
– Андрюх, я освободился, через двадцать минут буду на Сосновке. Встретишь?
– Ну ты нашёл, когда звонить, дружище, – упрекнул тот. – Может, попросишь твой чартер встретить, когда у меня встреча в Кремле будет?
– А у тебя и там дела есть?
– Не совсем, но так и у тебя не прибытие самолёта к ковровой дорожке. Мы же к выборам мы готовимся, ты что, забыл? Сегодня с тобой до восьми комиссия будет сидеть, они там что-то готовят у себя в кабинете. Знаешь, противные такие все – лица отвислые, морщинистые. Будто собираются варить отвар из крысиных хвостов и крови девственниц.
– Где же они сейчас найдут такую? – весело спросил Сергей, высматривая нужный автобус.
– Друг у дружки отопьют. Всё, Серёг, некогда. Если тебе делать нечего, порисуй лучше. У тебя хорошо получается. До вечера.
– Ага, Андрюх. Давай.
Огорчённый, Сергей убрал телефон в карман и вскочил на подножку автобуса.
Но в этот раз Андрей ошибся. Сергей добрался домой и начал было править холст, но только сводил растворителем неудачные мазки и ругал себя за лишние дополнения. Каждый раз, обращаясь к палитре, понимал: краски быстро заканчиваются и сохнут, а на новые нет денег. Свободных денег, не тех, что копились на учёбу. И всё чаще приходила мысль забросить образование совсем, заняться только картинами и дизайном. Но нельзя было ни подвести маму, ни слить в трубу три года. Три года студенческой жизни, три года в контакте с языком, три года с великими книгами – и не довести до конца? Нет, нельзя – так диктовал принцип. Правда, с картиной что-то закончить дело не получалось.
«Не надо было с парнями пить» – так звучала в голове до обидного справедливая мысль. На первой встрече можно было хотя бы не проставляться, на второй – напомнить про первую… «Так и умирает вдохновение. В денежных дрязгах, – думал Сергей, отмывая кисти и палитру. – Пока ищешь, на что купить масло, уже и кисточка сломается, и холст затрётся, и мольберт покосится. Вот бы этим всем зарабатывать!..»
Это было давней горячей мечтой – ещё с подросткового возраста. В десятом классе тест на профориентацию не показал у него никаких предрасположенностей к «настоящим» профессиям вроде врача или инженера. Вместо этого по-цыгански нагадал три линии интересов на ладони жизни: музыку, литературу и живопись. Три огорчения для родителей, что желают тебе высокой – ну или хотя бы средней – зарплаты. Три стези, куда нельзя идти, если нет запасного плана. Можно хоть десять лет писать книги в стол, картины в комнату и музыку в клубы, а денег так и не увидеть. Кто-то такое, конечно, потянет: будет ждать и добиваться успеха хоть сорок лет. Только нужна чрезмерно твёрдая уверенность в себе и бесконечное терпение. Чтобы душа такого творца была крепче алмаза.
А сейчас – надо работать без конца: над своим образом, над своим именем. Можно, конечно, поступить как лучшие из лучших, добиться славы справедливо – долгим трудом. Только вот многие нынешние «деятели искусства» и воспитанные ими зрители ценят больше подачу и пиар, чем художественную ценность. А таланты без «медийного лица» издают стихи маленькими книжками для знакомых, когда заслуживают отдельной полки в лучших магазинах. Пишут душевные песни – а играют на квартирниках, хотя должны бы на стадионах. Передают красками целые миры – но складывают картины на балконе, когда их место – именные выставки.
Сергей понимал, что искусство вернулось к формализму, к акционизму, к худшим чертам авангарда. Высказывание теперь должно прозвучать громко, каким бы глупым и примитивным бы ни было. Так диктует мода, так решила высоколобая критика. Так искушённая публика высоко оценивает холст, забрызганный кровью из носа «художника». Этому «художнику» к ЛОРу бы сходить, а он просит славы и денег!
А в то же время самобытный художник уходит в дворники – хоть как-то пытается выжить. Музыкант распродаёт инструменты на «Авито» за копейки, чтобы к собеседованию купить пиджак. Писатель откладывает пятилетний труд – ложится отдыхать перед работой, нарушая главный завет Пастернака. Не спи, художник! Музу проспишь.
И Сергей её тоже «проспал». Убрал холст за шкаф, чтобы тот не мозолил глаза, не дразнил. Сверил время – ещё три часа до смены. Взял с полки книгу наугад и на случайной странице начал читать. «Страдания юного Вертера» встретили терпким немецким сентиментализмом – сам собой открылся трагичный финал. И форма романа увлекла больше, чем содержание. Сергей и так с трудом сдерживался, чтобы не начать письмо для Поли. А книга пробудила редко посещающее Сергея вдохновение к писательству. Руки так и чесались, просыпалось нечто нутряное, чувственное, желающее огранить эмоции разумом и передать словами. Подобное он испытывал, набрасывая карандашом в блокноте картинку из головы. Подобное, но не такое же самое.
И Сергей поддался порыву. Схватил ручку, записал сам собой сложившийся абзац вступления. Только усилием разума заставил себя завести будильник ко времени выхода на работу, чтобы не опоздать, увлёкшись чувствами. Завёл – и вернулся к письму.