– Извините…
Санька махнул рукой и поменялся с инструментом местами – для сохранности. Теперь гриф смотрел в окно – изучал глазами-колками зелёные сибирские просторы. Проносились мимо смирные берёзы, загоревшие так сильно, что с них уже тонким слоем слезал верхний слой кожи-берёсты. Гигантские сосны с огрубевшей и обветренной кожей-корой свысока смотрели на юность берёз, как на кисейных барышень, на неженок, пришедших поглазеть на работу ломовой лошади с плугом. А подле лесов холмы и низины извивались, непокоренные простыми маршрутами – их рисунок больше напоминал сошедшую с ума синусоиду, чем природную прихоть. Железная дорога прокладывала в этом ландшафте прямые пути без резких поворотов: взрывала землю, разрезала холмы. А мелькавшие вдалеке автотрассы виляли петлёй – сообразно хаосу природы. Асфальтовая змея кусала саму себя за бока, поднималась и опускалась, резко сворачивала на высоких точках пути. И невозможно было проехать по ней напрямик!... Когда говорят, что человек изменяет Землю под свои нужды, как хочет, не верьте. Он, скорее, их подстроил под маршруты Земли.
Сергей сонно различал проплывающие в окне поля, пригорки и леса. Думал о почти написанном письме. Надо было резать лишние мысли – но это же так сложно, всё равно как если тебе придётся оперировать своего ребёнка. Как знать, не вырежешь ли ему сердце в неумелых попытках достать воспалённый аппендикс?..
– Что-то ты приуныл, молодой, – заметил Арсений. – Ты что, чем-то недоволен?
– Всё нормально, – ответил Сергей, не отрываясь взглядом от верхушек деревьев, проносящихся в окне. – Не выспался просто. Думал отоспаться перед поездкой, а тут…
– А тут мы, дорогой, – присоединился Санька. – Ты забыл, что ли, как обещал нас свозить на дачу?
– Забыл, – честно признался Сергей. – Когда я такое сказал?
– Ну, вспоминай. Вы со своей сестрой названной под утро завалились спать, а мы через четыре часа стали вас будить. Ну, ты и пообещал нас на дачу свозить, если отстанем.
– Мы и отстали, – продолжил Арсений. – Нам сложно, что ли? Я твою дачу помню ещё с конца первого курса, когда мы там…
– Сеня, ё-моё, – ответил Сергей, поморщившись. – Не напоминай, прошу. Вы-то тогда повеселились в честь каникул, а я весь последний выходной всё мыл и приводил в порядок. С похмельем, между прочим.
– Но мы же помогали, – напомнил Санька. – Мусор унесли.
– И не вернулись. Хотя должны были вытряхнуть мешки в контейнер и принести обратно. А мне пришлось потратить все пакеты в доме. И посуду вы ещё побили, а я один убирай…
– На посуду мы скидывались, – заметил Арсений. – И не били её. Так что с нас все взятки гладки.
Сергей, не желая продолжать спор с главными буянами той легендарной вечеринки в честь начала лета, откинул голову назад. Но сознание не покинуло тело: лучше бодрствовать и всё контролировать. Обормоты напротив могли случайно забыть остановку или же пошутить специально, разбудить раньше нужного, чтобы пройти лишние пять километров пешком.
Санька тоже решил не спать – взял в руки гитару. Подстроил, взял несколько простых аккордов и спросил Арсения:
– Что петь будем?
Тот подумал немного и выбрал из мысленного каталога песен нетленную классику, какую обычно исполняют новички в покорении инструмента: милую сердцу группу «Кино»:
– Давай шамана с его «Кукушкой». Давно я русского рока не слышал.
– Заказ принят, комментарий разделяю. Но вы упустили один момент, коллега.
– Это какой же?
– Русский рок нужно не слушать. Ему нужно подпевать.
Санька заиграл вступление перебором. А Сергей открыл глаза – и увидел, что несколько попутчиков смотрели на друзей. Но не гневно, не раздраженно, а заинтересованно. Он понял по лицам пассажиров их чувства: вот пожилой мужичок с серебристой щёткой усов под носом вспомнил, как слушал песню во времена своей зрелости. Вот крепкий мужчина лет пятидесяти, в косухе, с панковской татуировкой на запястье, выцветшей от времени, ощутил то же бунтарство, что и разделял с ровесником-Цоем когда-то… Да и дети, ещё не родившиеся, когда злой рок в лице Икаруса настиг музыканта, заворожено наблюдали за игравшим Санькой. Он пел не слишком хорошо, но с душой, и друзья присоединились к его пению. И пассажиры вагона заслушались нехитрой последовательностью аккордов, простой мелодией, прониклись душевным и цепляющим текстом.
Когда Санька закончил, раздались редкие, но искренние хлопки. Некоторые слушатели отвернулись, но остальные ожидали продолжения.
– Кладём шапку для денег, – сказал он, – и начинаем петь самые известные песни.
– Хороший план, – и Арсений снял с головы бейсболку, положил на колени и предложил: – кто мимо пройдёт, сможет кинуть бедным музыкантам полтинник на что-нибудь холодненькое по случаю жары. Ну что, друг мой, пройдёмся по хитам?
Санька кивнул и залихватски ударил по струнам. В новой песне не было переборов, не было философской лирики, но она понравилась людям больше. Там пелось о переломленном пополам ключе границы, о растерзанной толпою жене, о коммунизме, при котором всё будет «хорошо». В этот раз любопытных глаз стало больше, но не все из них смотрели благосклонно. Некоторые попутчики настороженно и напряженно ждали каких-то неведомых божественных санкций: то ли хотели, чтобы Саньку поразило молнией, то ли – чтобы выбросило ветром в окно. Не каждый любил эту песню – за примитивную энергетику и структуру. В ней были более грубые, более простые образы, и они врывались в восприятие подобно средневековому тарану, что пробивает в дверь дома, где этого не ждут. В них не было тонкости и того приятного лиричного чувства, к какому привыкли люди, читавшие только стихи из школьной программы. И Сергей не фанател от ГрОба тоже, но значимости не преуменьшал.
К парням подошёл тот мужик, что сидел в косухе, положил в кепку Арсения пятисотенную купюру и сказал:
– Душевно, пацаны. Летов, Цой – я вспомнил молодость. Но больше не играйте и не пойте. Хорошо?
И, добавив к имевшейся купюре такую же, не стал дождаться ответа – пошёл к уборной. Санька внял его просьбе: снял гитару с колен и спрятал в чехол. Сергей убрал купюры в кошелёк, на что никто не возразил, а оторопевший Арсений вернул кепку себе на макушку.
– Вот так и платят людям, чтобы замолчали, – в шутку сказал Санька. – Прямо цензура.
– Это лучше, чем пионерский галстук, – заметил Сергей. – И гитара цела, и голова. Хотя насчёт твоей я не уверен.
– Как говорил один классик, я хожу везде пешком, словно…
– Можешь не продолжать. Но ты прав.
Оставалось проехать ещё несколько станций. Сергей достал из рюкзака книгу и, сонно зевая, попытался продраться сквозь текст. Арсений надел наушники и вник в телефон. Санька же стал настукивать на гитаре какой-то ритм: сначала одной песни, плавной и мерной, а потом другой, агрессивной и нервной. Сергей попытался было угадать их, но не смог различить чего-то особого. И не заметил, как сам стал постукивать по своей коленке в такт музыке из наушников Арсения. Говорить больше не хотелось, а петь после вмешательства того мужика воспрещалось, и парни ушли в себя, замолчав на оставшееся время поездки.