3
Избавившись от городской одежды, Сергей с друзьями отправился купаться к любимому озеру. На берегу обсуждали последние события, иногда освежаясь заплывами.
– И ты действительно пишешь письмо Поле? На бумаге, всё такое? – так спросил Санька, вылезая из взбаламученной прыжками воды.
– Да, – ответил Сергей, показав ещё проступающие полу-отмытые пятна чернил на правой руке. – Вот тебе крест, зуб и доказательство.
– Ты же в курсе, дитя моё природное, что прогресс давно шагнул вперёд? Я, наверно, открою для тебя Америку, но есть же электронная почта. Ты можешь не пачкаться, а настучать слова на клавиатуре – и всё. Удивительная технология, да?
– Опять ты докопался, урбанист и технократ, – спокойно прервал это нравоучение Арсений – он болтал ногами в воде, сидя на кромке берега. – Во всём нужна мера.
– Мера – это рамки, – ответил Санька, садясь рядом. – А для свободного ума рамки – это яд.
– Поэтому нужно бросаться в крайности?
– Не поэтому. Просто Серёга у нас ударился в какую-то поэтическую старину. То с девушкой не стал спать при взаимной симпатии – рано, видите ли! То вообще сестрой назвал. А сейчас в блокноте письма многостраничные пишет. Серёг, у тебя с головой всё хорошо? Ты там вообще где? Сер…
Последнее слово оборвалось – от толчка в спину Санька полетел в озеро, не успев схватиться за траву. А Сергей стоял позади, смотря насмешливо и слегка обиженно. Санька обернулся, попытался вытряхнуть воду из ушей и погрозил пальцем, как маленькому ребёнку:
– Дурак ты, Серёга… – его глаза чуть покраснели от речного сора. – Мог бы только пендель отвесить.
– Так действеннее, – ответил Сергей и сел к Арсению – так, чтобы тот разделил две беспокойные крайности чем-то средним.
– Ладно, закрыли тему, – махнул рукой Санька. – Будем ещё из-за баб ругаться.
– Ха, а я со своей поругался, – заметил Арсений.
– Из-за Соньки, что ли?
– Именно. Нашла у меня в белье зелёные волосинки, так что оправдываться было нечем. Я просто закончил разговор, хотя она хотела ещё что-то из него выжать. В общем, мы сейчас в ссоре, а с Сонькой встретимся в понедельник.
– А ты предатель, – сказал Сергей, покачав головой.
– Погоди с нравоучениями, монашек, – оборвал Санька. – У неё что, там тоже зелёные волосы?
– Сам удивился. Ну, спасибо, что хоть ноги у этой феминистки были выбриты. Видать, когда припрёт, идеологию можно отбросить.
Сергей расстроился, что беседа стала пошлой и плоской. Он думал, вертя между пальцами плоский камень: «Вот Сенька мучает бедную свою девушку, и ему совершенно всё равно, что она чувствует. Зато волосы с причинных мест мы обсудим с радостью».
И Сергей запустил камешек: тот, сделав пять кругов на воде, пошёл ко дну у противоположного берега.
– Неплохо кинул, – похвалил Санька. – Метров двадцать тут будет…
Но похвала прервалась: завибрировало в лежащих на траве шортах, запело хриплым баритоном – кто-то позвонил.
– О, чёрт…– и Санька принял звонок. – Да, Полиночка?
Сергей с Арсением одновременно повернули головы к другу. Непривычная нежность его голоса заставила усомниться, что перед ними сидит тот самый Санька, бывший нигилистом любовного чувства. С таким же сомнением, наверное, смотрел бы Аркадий на Базарова, признающегося в любви Одинцовой у него на глазах. Удивлённо и радостно.
Санька отошёл подальше – смутился. Но обрывки уменьшительно-ласкательных форм слов то и дело доносились до них. И было ясно, что с «дорогой Полиночкой» никак не получится встретиться на выходных. И, видимо, она разыгрывала обиду в ответ – сюсюканий и наигранных обещаний от Саньки зазвучало больше. Друзья хотели было засмеяться – да не могли.
– Влюбился, – шепнул Сергей, и Арсений кивнул.
– Как пить дать. Завтра снег пойдёт.
– Ну, всё давай, – заканчивал звонок Санька. – Я тебя тоже. Ну, как – что тоже? Ну, люблю… Всё, пока, тут связь плохая…
– Какой там снег, – уже громче заметил Сергей, покачав головой. – Пепел из Везувия нас засыплет и апокалипсис начнётся. Эй, ты в порядке?
– Да идите вы, мужики, – надулся тот и отсел подальше.
Друзья смотрели на него, как на чудо природы. Действительно, чудо: железный дровосек с горячим сердцем!
Все замолчали. Санька не желал нарушать образовавшейся тишины первым. Это ведь ему нанесли обиду, а не он. И потому, пусть и сознавая свой нелепый вид, не желал простить друзей. Но Арсений пошёл навстречу, как арбитр:
– Ты нас извини, конечно. Но мог хотя бы предупредить о сдвигах в своей идеологии. Мы-то думали, что ты по-прежнему воинствующий атеист в любви. А теперь – монашек, как Серёга…
– От вас-то только в монастыре укрыться и можно, – ответил Санька примирительно. – Ну, зацепила меня Полинка, что поделать? Тебя, как посмотрю, Сонька тоже.
– Да не особо, – отмахнулся Арсений. – Пока моя обижается, нужно прибежище для мужского желания. Не более. У неё характер противный, без бутылки не утерпишь. А тело хорошенькое, подвижная такая, активная. Но не суть, не обо мне сейчас. Неужели так сильно зацепило, что уже через неделю «люблю», «дорогая», «Полиночка»? Только без обид.
– Это всего лишь слова, дружок.
– Язык определяет сознание, – встрял Сергей. – Ты не забыл, что учишься на жреца слов? Должен знать им цену.
– Что вы пристали, черти? – как бы шутя, но несколько раздражённо спросил Санька. – Сейчас кину вас всех в воду и утоплю. А цену словам я знаю, попросту разбрасываться ими бы не стал. Верите, что утоплю, как щенков?
– Ты можешь, – буркнул Сергей и на всякий случай сам прыгнул в озеро – для форы. Арсений последовал за его побегом.
Санька нырнул тоже и поплыл последним. Он нагонял друзей, как акула – подводников, и думал: «Язык сознание определяет, говорите? Сейчас вам вода всё определит!».