А небо, чистое от облаков, успокаивало мальчика: он смотрел наверх, и страх его угасал. Там висело холодное блюдце луны, и окружали его мириады звёзд, столь же спокойных и величественных. Отец говорил ему: это всё – бог, ангелы и особенно яркие – архангелы, и они следят по ночам за вселенским равновесием. Серёжу эти образы потрясали. Он не мог больше выдержать такой космической красоты – и засыпал на руках отца спокойным и просветлённым.
Эти яркие впечатления так сильно хотелось изобразить, что Сергей пошёл в художественную школу. Ему нужно было достичь такого мастерства, чтобы передать в мельчайших деталях каждый блик и отсвет, но не растерять и религиозное чувство, внушённое отцом. Пусть и не верилось в сверхъестественное, но Серёжа знал, что искусство выше естества. И, осознав это, он смог изобразить всё то, что так трепетно помнил.
– А я и не знал, что ты не придумал тот свой пейзаж, – сказал Арсений, начавший узнавать очертания картины. – Только приукрасил, конечно, но ему пошло на пользу. Лучшая твоя работа, я считаю.
– Я знаю, – ответил Сергей, полоскавший ноги в остывающем озере. – Она же поэтому и висит в зале на самом видном месте. Отец её очень любил…
Сергей не стал уточнять, что нынешнее небо – только набросок, и картина полностью развернётся лишь через несколько часов. «Пусть будет сюрпризом, – думал он, – как когда-то было и для меня».
Вечерело, и солнце спускалось ниже, прячась за частокол горных сосен вдалеке. После неаккуратной игры Сергея на гитаре Саньке пришлось её подстраивать – он нахмуривал брови и закусил губу. Возмутившись, он спросил:
– Тебя что, учили играть косолапые десантники?
– Ну, почти. Дембеля учили, чтобы я играл их дурацкие песни, пока они не наорутся. И гитара им даже мешала.
– Мне она тоже мешает пить, когда я играю, – и Санька провёл по струнам, зажав ля минор. Не услышав диссонанса, отложил гитару в сторону и потянулся к бутылке.
Пили медленно и основательно. Третий тост – за любовь – посвятили Полине и Саньке. Но вместо опьянения ощущалась лёгкость, и Санька не стал ругать друзей за просьбы стать свидетелями на его свадьбе. Только сказал, что выбирает Арсения – Сергей же сбежал тогда из квартиры. Обосновал это так: «Мы с Сенькой занимались одним и тем же делом. А ты ничего не видел. Поэтому на свидетеля и не претендуешь».
А к четвёртому тосту подобрались после пяти спетых песен и десяти минут разговоров – через два часа с начала вечера. И так как первый тост формулировал Санька, второй – Арсений, а третий придумали сообща, то сейчас слово было за Сергеем. Ещё когда последние капли вытекали из бутылки, он уже знал, что скажет. Проникнувшись торжественностью засыпающего мира, он встал и тихо начал говорить, стараясь не звучать лишним в сонме голосов природы:
– Наверно, вы сочтёте меня за сумасшедшего или за сектанта, но я хочу поднять этот неэкологичный стакан во славу природы, взрастившей нас и воспитавшей нас, сделавшей из наших пустых оболочек полноценных личностей, чувствительных к прекрасному. Если эстетика – мать этики, то природа – мать эстетики, за что и предлагаю выпить!
– Как закрутил-то, – пробурчал Санька, поднимаясь с травы. – Ну, за природу!
– За природу, – поддержал Арсений, вставая тоже.
Зашуршали бортиками стакана о стакан. Выпили. И мир будто принял подношение в его честь: клетки печени – какая-никакая жертва. Всё вокруг зашелестело и запело на разные голоса. Тихо, тонко и тягуче полились арии птиц, а сверчки монотонно загудели и затрещали им в ритм. В пышных кустах запищали полёвки, схваченные кошками. Раздавались писк – хруст – мурлыканье и мяуканье.
А от воды уже поднимался молочный туман, становясь тем плотнее, чем ближе была полночь. Перешёптывались хрустальными отголосками редкие ключи. От них дно всегда холодело, и было чем питать почву вокруг. Сергей подумал: в это озеро текла по венам-ручейкам вся вода с округи, перемешивалась в нём – и шла обратно. И так – по кругу. Получается, озеро не только метафорически, но и физически, буквально – сердце посёлка. Действительно животворящая и обновляющая сила, и сейчас они с друзьями – возле этого сердца.
Все молчали. Бездумно качали ногами, свесив их с отлогого берега, задевали пятками комки засохшей на солнце глины – и она падала в воду с чуть слышным, как бы извиняющимся бульканьем. Смотрели вокруг себя внимательно, словно искали подтверждения словам тоста за очарование природы. «В полночь мы ей ещё должны останемся, – подумал Сергей, ложась на покрывало и скрещивая руки на затылке. – На такие богатства мы не имеем права претендовать».
Оправившись от морока, Санька взялся за гитару опять. Ему захотелось спеть что-то нежное, столь же прекрасное, как и мир вокруг. В переборе басовых струн послышалось вступление к «Спокойной ночи» Цоя. Точное попадание. Санька запел глубоким, горловым голосом:
– Крыши домов дрожат под тяжестью дней…
Дослушав до припева, и Сергей с Арсением подхватили песню. Легко взяв низкие ноты, запели в унисон, как малый хор. Не договариваясь, распределили куплеты. После повтора припева, Арсений продолжил один:
– Я ждал это время, и вот – это время пришло…
И снова – припев сообща, одним голосом. А завершал Сергей:
– Соседи приходят; им слышится стук копыт…
Ночь, дикая и степная, пропитала эти строки, как многодневный дождь землю. Такую песню мог петь только самый свободный на свете человек: жизнь для него – скачка на коне Спокойной Ночью, безмятежной и настоящей. Санька заиграл соло – не слишком сложное, будто скупое на ноты, но такое душевное и искреннее, что любое многоминутное завывание электрогитары с ним и рядом не стояло. Арсений подпевал ему, мыча с закрытым ртом. Так делали уже не в первый раз – песня шла слаженно и гладко. Хрустальные флажолеты завершили игру, и гитара замолчала.
За такую песню спокойная ночь смотрела на друзей с благодарностью.