5
Полночь застала парней сонными и приятно уставшими, созерцающими мир в тихом покое. Сергей, как отец когда-то его, будил засыпающих друзей, чтобы они не пропустили зрелища. Это было непросто, но стоило того. Он специально разбил палатку там, где почти два года назад срисовал такую особенную ночь. Где добавил переживаний и чувство присутствия бога и ангелов, смотрящих с луны и звёзд.
– Ты посмотри, – восхищённо сказал Санька, – а ведь всё точно срисовал…
Сергей запечатлел своей картиной символ бытия – такого, где человек ходит в тумане, в котором нет ничего настоящего – одни химеры, отражения и тени. Человеку страшно, он боится и не видит выхода. Но поднимает голову вверх, к небу – и находит пастернаковский сумрак ночи, направленный на человека «тысячью биноклей на оси». Сергей готов был поклясться, что Борис Леонидович видел совершенно то же самое, и потому считал себя в праве мысленно рифмовать эти символы. Когда были дописаны ангельские точки и бог-луна, стал искать автограф стихотворения «Гамлет». Подражая почерку поэта, перерисовал его строки там, где на картине серебрился туман, где кроме смешения белых и серых тонов не было больше ничего. Картину так и назвал: «На меня направлен сумрак ночи…»
– Нет, Сань, – покачал головой Арсений. – Тут уж скорее жизнь подражает искусству. У Серёги картина показывает гораздо больше.
– Говоришь, как искусствовед. Так же нудно и обтекаемо. Но спорить смысла не вижу. У тебя, Серёга, – обратился он к другу, – действительно душевнее получилось. Содержательнее, что ли. Вот. Похвалил тебя, доволен?
– Совершенно, – ответил Сергей, вспоминающий четверостишие Пастернака. – Можно даже сказать, что я счастлив.
Посидев ещё немного, полезли в палатку. Сергей, примяв подушку головой, уснул спокойным, как эта самая ночь, сном, полным цветастых сновидений. Ему не снилась теперь Полина. Снилось чувство их родства на фоне родства ещё более близкого – с природой.
6
Вернулись домой уже к обеду. Мудрая мама Сергея приготовила рассольник – чтобы облегчить похмелье. Друзья сели за стол последними. Рядом вертелся девятилетний брат, показывал игрушки и читал совсем уж взрослые частушки, непонятно, где подслушанные. «Ну, хотя бы не попсу поёт», – подумал Сергей, услышав знакомое четверостишие про конную милицию.
– Говорят, у Бойцова большие шансы на победу, – продолжала начатый раньше разговор мама из другой комнаты.
Сергей проглотил очередную ложку супа и ответил:
– Да ты видела его будку? К такому подойти страшно – его пёс руку тебе откусит и костью похрустит.
– Нам всем сказали прийти на выборы, но не сказали же, чтоб мы только за Бойцова голосовали, – продолжала мама, снимая белье с сушилки, чтобы погладить. – Обеспечить максимальную явку требуют. За каждого, кто не придёт, я должна буду написать объяснительную.
– Дуристика, – сказал Санька, скривив лицо. – А что-нибудь будет тому, кто не придёт?
– Ему – ничего. А у меня чем больше объяснительных, тем меньше премия. Голые оклады-то – курам на смех, ребятки. Не идите никогда в бюджетники. Лучше уж мыкаться каждый год по шарашкам, чем терпеть эти гроши.
– Ну, по дому и не скажешь, что гроши, – заметил Арсений.
– Мне повезло, что я всего три года за копейки отработала – меня же в начале нулевых назначили начальником. Правда, сейчас моя зарплата снова невеликая. Но копить могу.
И мама замолчала, решив, что разговор исчерпан. Сергей знал, что в такие моменты не стоит говорить что-то вдогонку, а нужно промолчать, соблюдая старшинство. И показал это, приложив палец к губам, Саньке. Тот зашептал:
– Это они только для явки гонят всех на выборы. Чтобы потом не смотреть, сколько человек пришло, а тупо подменить все бюллетени. Создать иллюзию…
– Мне до политики как-то дела нет, – ответил Сергей. – Но недавно о Бойцове я узнал кое-что неприятное. Из первых уст.
И он пересказал историю Виктора Степановича. Арсений отодвинул пустую тарелку в угол стола, тяжело вздохнул и заключил:
– Людоеды снова у власти. Поэтому я никогда и не полезу в эту клоаку для маньяков и убийц. И лучше было бы о них только из книг вычитывать, чем видеть их на баннерах.
– Анархия – мать порядка, – сказал Санька. – Система уже дышит на ладан, скоро понесём её в открытом гробу на свалку истории.
– Ты опять о своей революции запел, Соловей-Комиссар, – закатил глаза Арсений.
– Да у нас только один выход, – настаивал Санька. – Назови мне что-то, что способно по-другому наш мир изменить. Я подожду.
– Реформы и смена власти. Ненасильственная.
– Ага. Ты ещё предложи конституционную монархию ввести, как в девятьсот пятом. Тебе сразу устроят кровавое воскресенье.
– Давайте не о политике, – поморщился Сергей. – Мы – художники вольные, аполитичные. Нам бы только на еду да на краски хватало.
– Вот пока ты аполитичен, тебе и не хватит. Когда здесь, – и Санька ткнул в лоб Сергею пальцем, – появится желание хоть что-то поменять, тогда и намажешь на кусок хлеба хотя бы немного икорки и перестанешь краски разбавлять.
На том разговор и закончили. Доели суп, убрали со стола и стали собираться. Если отправиться через полчаса, то к двум можно было вернуться в город. Санька достал телефон, набрал номер Полины и вышел на улицу.
– О, ты глянь, – кивнул на это Арсений. – Побежал со своей любовью о встрече договариваться.
– А ты не побежишь? – спросил Сергей, подразумевая девушку Арсения.
– У нас завтра встреча с Сонькой, – махнул тот рукой. – Пока можно дома откиснуть, почитать что-нибудь. Потом времени не будет, с практикой этой треклятой. Завидую я твоему отдыху…
– А зря, – покачал головой Сергей. – Армия делает из человека Буратино с деревянной головой и пятой точкой. Потому что сидишь на месте и ни о чём не думаешь. А думать за тебя будет главный роты.
– Ну и отлично. Мозговая разгрузка.
– Отупение.
– Ой, да ладно тебе, я же шучу. Никогда я не пойду туда. Даже за деньги по контракту. После учёбы придётся в магистратуру, потом в аспирантуру, – там и до двадцати семи недалеко.
– Стратегия хорошая. Только будет ли рядом человек, который морально поможет со всем справиться? – неуклюже подвёл Сергей к теме отношений.
– Ты о чём это? О бабах опять?
– Типа того. Вот ты уже ссоришься со своей девушкой из-за измен. А будет тебе двадцать семь лет – думаешь, она останется с тобой после этого так надолго?
– Я думаю, Серёг, что это не твоё дело, – беззлобно ответил Арсений. – Если тебе показалось, что пример Саньки подействует и на меня, то ты ошибся. У меня есть потребности в разнообразии, но и тихая гавань не помешает. Я – герой переходного периода. Мне как романтическому персонажу нужна буря эмоций! Но как реалистическому – почва под ногами. В общем, я постоянно плыву, но иногда хочется и походить по земле. Как Дэйви Джонсу из «Пиратов…», понимаешь?
– Пытаюсь понять, – признался Сергей. Ему всё это показалось ужасно неправильным и несправедливым для тех, кто становится то почвой, то страстными волнами. Все они, вероятно, хотели бы быть просто людьми.
Хлопнула входная дверь – Санька вернулся с улицы. Довольная улыбка на его лице означала успешно назначенную встречу.
– Извините, мужики, – сказал он развязно. – Сами понимаете. Дела сердечные, пора ехать.