Глава 3. Давление
1
– Ну, надеюсь, ты хорошо отдохнул на выходных, потому что теперь придётся поработать, – сказал Андрей, усаживаясь на скамейку и жестом приглашая Сергея сесть рядом.
– Это как-то связано с твоим сообщением?
– Ага. В общем, расклад такой: директору нужен человек, который выдержит эту выборную неделю. То есть, несколько бессонных ночей. Сменщицу твою решили пожалеть, раз она пенсионерка, а тебя – назначить за двоих. Выборы – дело ж серьёзное. Украдёт кто-нибудь урну из-под носа старушки, а ты потом расплачивайся зад… зарплатой.
– Мне хотя бы приплатят за вредность?
– Конечно. Десятка сверху к месячной зарплате. Недурно?
Сергей кивнул – для него каждая сотня была на счету. И подумал ещё: «Такими темпами я смогу и в сентябре вернуться на учёбу. Буду всего на год от Саньки с Сенькой отставать. Хорошо!»
– Кстати, мне тут сказали, что ты два обхода пропустил, – заметил Андрей. – Мой косяк. Забыл. Теперь за всеми камерами следят по сетке. Наладили недавно, чтобы чего-нибудь непредвиденного не случилось. Для вида всё, конечно. Что там в темноте увидишь? Наденет человек всё черное, проползёт под камерой – и всё! Никакой пользы от слежки.
– Формализм соблюдения закона важнее самого закона, – Сергей поднял указательный палец и наставительно покачал им. – Ты забыл, где работаешь?
– Каждый день напоминают, – ответил Андрей. – В общем, спишь ты теперь дома. Придётся переквалифицироваться в сову. А когда подготовители уйдут – они и сами не знают. Всё делают в последний момент, а потом на переработки жалуются. Курицы безмозглые, чёрт их дери.
– Как категорично. Хотя я согласен. У них все выходные были.
– Суббота – для отдыха, как завещал господь. А воскресенье – чтобы отойти от субботы.
– Я смотрю, ты этим пренебрёг, – так намекнул Сергей на оплывшее и уставшее лицо друга.
– У меня суббота двухактная… А ты – свеженький, будто на недельку уезжал. Где был?
– На даче с друзьями. Извини, что не позвал. Я им пообещал и забыл, а потом они меня подхватили и унесли на электричку. Даже вспомнить себя не успел.
– Да ладно, – не без обиды произнёс Андрей, но поправил себя: – Я всё равно занят был.
– Чем же?
– Квартирных тараканов заливал отравой, а внутренних – виски. Советую.
Выходит, выходные друзей отличались мало, разве что местом проведения и количеством выпитого алкоголя – Сергей, если сравнивать, горькую рюмку только пригубил. И вскоре стало не о чем говорить. Андрей пытался вспоминать школьные байки, но любое событие было алкоголецентрично: то истории с гулянок, то нетрезвые поступки, то распитие вина на контрольной по математике… И Сергею стало тошно слушать это. Воротило от описаний. Он удивлялся, как у друга всё ещё есть работа и дом при такой зависимости. Но у каждого второго пьющего в стране всё точно так же: вечером – по пивку, на выходных – час пьяного быка. И так – по кругу, пока не кончится либо здоровье, либо деньги. У Андрея в двадцать два пока что всего доставало. И Сергей мог только пожелать ему не наткнуться на плохой алкоголь и не заснуть на спине, как Бон Скотт. С прочим ведь никак не поможешь – не тот уровень взаимоотношений.
Андрей по лицу друга понял, что тот скучает, и решил закончить разговор:
– Ладно, Я пойду домой. Оставлю тебя наедине с этими цыпочками. – И указал оттопыренным большим пальцем на бегающих по этажу женщин – лишь изредка среди них встречался обладатель ёжика мужских волос и басовитого голоса. – Правда, из них тебе многие годятся в матери. А каждая вторая – в бабушки.
– А каждая четвёртая – в прабабушки?
– Ну, не утрируй. Ладно, работничек, бывай. Не надорвись там. И обходы делать не забывай.
Андрей махнул рукой и вышел, ни разу не обернувшись. И Сергей почувствовал разрыв какой-то тонкой струны, соединявшей их судьбы. Такие струны всегда существуют незаметно от нас. Но При больших трагедиях, вроде похорон отжившего дворянства, лопаются басовые – даже с дальних рядов слышно. А эта была призрачной, едва заметной леской, из которой и звука-то особо не извлечь. Порвалось – и порвалось, что такого. «Ничего особенного, – так думал Сергей, – просто у нас не осталось общих тем для разговора, если они хоть когда-то и были. Никакой трагедии – всего лишь жизнь».
Сергей хотел было пройти в свою каморку. Но люди, как муравьи, всё приносили откуда-то документы и складывали в кабинете рядом, на подоконники и в сейф. И пришлось остаться на входе, чтобы не мешать. Всё нужное было рядом: стол, ручка и блокнот. На скорую руку Сергей набросал две страницы, начав словами: «Дорогая сестра Полина!». Кратко сообщил, что за неделю его чувства не угасли, что продолжать общение он готов и намерен. Не зная, чем закончить, покосился на записную книжку. Описания озера и небесной картины ещё не забылись, а потому казались совершенными – поэзией в прозе. Он перенёс их в письмо с припиской: «Вместо красок я решил попробовать слова».
Отложив готовое письмо, он остался наедине с записной книжкой. Пришло желание перечитать всё от начала до конца, – сейчас, когда большая часть текста уже отлежалась. С тревогой открыл первую страницу. И сразу захотелось вычеркнуть половину предложений, а в оставшихся – все «украшательства» и все конструкции, мешающие мысли. Она терялась за ними, убегала в лабиринты пространных размышлений, и Сергей стал зачёркивать всё лишнее. «Так не пойдёт, – думал он. – Какая-то графомания получается».
Редактируя текст, он понял, наверное, главный принцип писателя: «большое видится на расстоянии», как писал его нелюбимый тезка, Есенин. И Сергей высматривал теперь это большое с расстояния хотя бы нескольких дней, а всё мелкое, всю мишуру – выбрасывал. Ещё он понял, что слово податливее и пластичнее краски. Ведь один неосторожный мазок – и вся композиция может подпортиться. Даже в карандашном наброске, неаккуратно стирая штрихи, можно уничтожить удачное место. А текст можно зачёркивать аккуратной полосой, и сквозь неё видеть исходник. Творить последовательно: на этапе письма выпускаешь слова на волю, при первом редактировании сажаешь в клетку лишние – преступные, как в КПЗ, а при окончательной правке судишь их, оправдывая или приговаривая к казни. Такое правосудие идёт только на пользу синтаксическому государству.
Так, устанавливая свою власть над словами, Сергей подобрался и к фрагменту с озером. Побродив ручкой по полям, понял, что раз описал его в приступе кристально чистого вдохновения, то не имел теперь никакого права менять хоть слово. По крайней мере, так казалось. А потом подумалось: «Но что, если я отправлю письмо вот таким, а назавтра перечитаю – и сгорю со стыда? Может, я завтра вообще всё полностью перечеркну? Стоит ли торопиться?»
И, поддавшись сомнениям, Сергей перечёл всё ещё раз. Но не нашёл ничего лишнего. Перечитал снова и – хоть что-то нашёл! – вычеркнул запятую. Ещё дважды – и запятую вернул. Вчитывался так внимательно и дотошно, что уже мог рассказать всё наизусть. Восклицал про себя: «Господи, как сложно редактировать собственный текст! Читая плохую книгу, я уже странице на десятой могу сказать, чем она плоха. Но сейчас-то я режу самого себя! Что это за форма мазохизма – сначала изливать душу на бумагу, а потом её же бичевать?»
Так прошли часы, и только будильник отвлёк на обход. Люди-муравьи давно закончили работу и ушли. Оставалось закрыть дверь, пройтись по этажам – и можно было возвращаться в болезненный мир творчества. Но чтобы в него вернуться, его надо всё-таки создать. И Сергей ощущал в себе способность написать что-то лаконичное и правильное. Опробовать и разработать манеру. Содержание, как он надеялся, в хорошую форму придёт само.