Сергей отвлёкся от письма и посмотрел на восстающий в холодном небе рассвет. Тепло втекало в небесный купол через прореху солнца, согревая. Думалось: вот наша планета – это большой стеклянный шар, вроде таких, что под Новый год продают на каждом шагу. Его переворачиваешь – и снежинки падают. Но стеклянный шар планеты был устроен по-особенному: зимой, действительно, сыплется снег, весной же идут дожди, осенью – листопады, а летом льётся свет и спокойное тихое утро. Остаётся только благодарить, что кто-то невидимой рукой день ото дня переворачивает шар Земли.
Так, наблюдая за миром в окно, Сергей увидел сменщицу, собрал вещи и побежал к главному входу. За ночь в коридорах похолодало, и кожа покрывалась мурашками. От этого только сильнее хотелось попасть в объятия одеяла – проспать до вечера.
Отодвинув щеколду, Сергей толкнул дверь вперёд. А сменщица едва успела отскочить и не получить удар в спину. Она просто отвлеклась – засмотрелась в сторону школьных ворот, обычно закрытых навесным замком. А сейчас их держали открытыми для избирателей и организаторов. Проще было бы дать им ключи, как сделали со столовой – одни хранились у председателя избирательной комиссии, другие, запасные – у заместителя. Такую меру Сергей считал бессмысленной: чего толку не доверять сторожу, всего-то спокойно выполняющему свою работу? Но в консервативных кругах любой, кто не попирает права и свободы, уже считается подозрительным.
Дверь пролетела в паре миллиметров от спины старушки, и Сергей залепетал:
– Ой, извините, пожалуйста, Нина Степановна.
– Прибьёшь меня так, Серёжка, – шутя, упрекала она. – Я уже пожила своё, но ещё два десяточка разменять готова. Ты бы поаккуратнее.
– Хорошо… А на что вы там смотрели?
– Да машина там какая-то стоит у ворот, будто заехать хочет. Стекла тонированные, дорогая. Марка ещё такая, с трехконечной звездой, германская.
– Мерседес?
– Да, он самый. Ты проходить мимо будешь – мимо и иди. К таким машинам подходить себе дороже. Хотя погоди – расскажи, чего особенного за ночь усмотрел.
– Ровным счётом ничего, – устало улыбаясь, ответил Сергей. – Ничегошеньки.
Нина Степановна благосклонно кивнула и стала ждать избирательную комиссию, достав вязание. А Сергей сдал пост и пообещал вернуться вечером. Спускаясь с крыльца, он подумал было пойти в другую сторону. Но, постояв немного на последней ступеньке, отправился домой коротким путём: «Мнительность же города не берёт. А вот быстрые ноги, в случае чего, волка прокормят…»
Мир казался слегка ирреальным после бессонной ночи, но это чувство постепенно растворялось. И в таком состоянии Сергей не успел отреагировать – задняя дверь Мерседеса открылась прямо перед ним, мускулистая рука в наколках схватила его за жилетку и бросила, как куклу, на сидение.
– Трогай, Виталя, – сказал человек на переднем. Водитель завёл машину и молча отъехал от ворот.
Сергей не кричал – но даже не из-за шока, а просто понимал – бесполезно. Кто придёт на помощь, во-первых, в семь утра, а во-вторых, к тонированному Мерседесу? Никто никого не видел, никто ничего не знает и как свидетель проходить по делу не желает.
Ладонь амбала, схватившего Сергея, легко могла бы сжать его голову, как сырое яйцо, и желток мозга растёкся бы по салону. Пришлось сохранять молчание и наружное спокойствие. А машина тем временем выехала на пустую утреннюю трассу. Человек с переднего сидения повернулся к Сергею. И выглядел он угрожающе: ожог занимал пол-лица, кожа на щеке стянулась, а губы не смыкались, оставляя ощерившийся угол оскала. Сергей смотрел в глаза людям, которые убивали – например, ветеранам Чечни в военной части, – потому точно запомнил выражение таких глаз, и распознал его теперь – у человека напротив. Застывшее, как у змеи перед броском, ждущей твоего первого шага – и момента укуса. Но шага не последовало. И человек спросил:
– Ну, сторож молодой, чего молчишь? Тебя что, не интересует, зачем я тебя, ну, как бы, украл?
– Интересует, – Сергей ответил мирно – чтобы не провоцировать ни амбала, ни, как он мысленно назвал, «Шрама». – Только мне не слишком-то комфортно разговаривать с кулаком у носа.