Обычно он ел новые и красивые здания. Но, откусив немного, терял интерес – подобно ребёнку, взявшему вишенку с торта. В чёрном рту пропадали театры, исторические здания, новостройки и зеркальные небоскрёбы. Обычными домами силуэт не питался – только давил их вместе с жильцами.
Его тяжёлая ступня уничтожала древние дороги – разносила и мелкий гладкий камень с поверхности, и врытые на многие метры валуны. Силуэту не нравилось что-то столь дорогое и трудно сделанное. След от этой тяжёлой походки мелкие слуги силуэта латали на скорую руку, чем придётся.
Силуэт тем временем вырывал полосатые дымящие трубы завода из земли – и поднимал высоко над городом. Раскуривал эту ядовитую сигару в атмосферу – и выпускал в чистый воздух горячие струи дыма. Ставил трубу на место, чтобы она теперь чадила в три раза сильнее, чем раньше. А потом принимался за следующую. Так все заводские столбы, усиленно дымя, добивали горящий город.
Силуэт пел сладкоголосым соловьём, высоко и точно попадая в ноты. Но голос этот был механическим – в чёрной глотке сидела железная птица. И пела она о том, как хорошо теперь стало жить. Как прекрасно в дымящемся городе, как хорошо заводы заботятся об экологии. Силуэт призывал не убегать от бензинового дождя, а стремиться попасть под горящие капли. Сергей думал, что от слов этих оглохнет, от их звука его вывернет наизнанку.
Но люди слушались. Они застывали на месте и, широко раскрыв бессознательные глаза, смотрели на радужные капли смерти, летящие с неба. Они благодарили чёрный силуэт мэра за счастье ощутить это тепло, за великую честь сгореть ради праведной власти. Они приносили себя ему в жертву, и его чёрное тело распухало и росло.
Сергей молча смотрел на обезумевших людей. На раздавленных карликов, съедаемых лавой. На чёрный, светящийся изнутри дым заводов. На щербатые рты улиц с гнилыми домами. На уничтоженные дороги и перекрытые пути к отступлению.
Смотрел на силуэт мэра, срывающий крыши со школ: он запускал руку на верхний этаж и, набрав горстку умных и способных детей, сминал их в липкий шар. Так, пробивая по очереди потолки этажей, он собрал всех школьников. Никто не спасся – потому что никто и не бежал, не ожидая от силуэта зла. Но мэр не брезговал трогать детей – наоборот, все их мёртвые тела он с наслаждением закидывал в свою липкую пасть.
Сергей не хотел ни прятаться, ни бежать. Он шёл вперёд, навстречу ненасытному монстру, не зная, для чего и зачем. Хаос не поражал воображение: ежедневный террор – не террор. Постоянство насилия и близость к смерти приглушали тонкие чувства. В первые дни воцарения Чёрного Мэра никто не мог уснуть – и люди умирали от нервного истощения. Но теперь все привыкли. «И этот ушёл», – думали они, узнав об очередной жертве, и старались не осознавать, что уйдут следующими, ведь «расстрельный список» включал в себя каждого.
Сергей шёл. Спотыкался о ямы и бугры на главной улице. Отбивался от хватающей за лодыжки горы человеческих тел, грязных и сросшихся воедино: одни жилы, чрева, ноги и руки. Они хватали прохожих, отрывали им головы, чтобы выбросить за ненадобностью, и влекли останки в своё общее тело.
Он хотел бежать – но плелся. Чёрный Мэр был недосягаем, как бы ни старался Сергей подобраться поближе. Появлялись на пути чиновники, не пропуская дальше без справки из шестьсот шестьдесят шестого кабинета от Вельзевула Копытцевича, а к нему – уже без другой справки… И так любая попытка добраться логичным путём была обречена на сбор стольких бумаг, что в итоге бы вышел объем Александрийской библиотеки. Только вот сжечь эту кипу можно было бы без жалости.
«Если я не дойду до Чёрного Мэра, – подумал Сергей, – то Чёрный Мэр сам ринется за мною». И развернулся, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Перебегал от укрытия к укрытию, оглядывался, избегал людей. Посты полиции обходил. В высоких будках сидели змеи в чёрно-белую полоску и спорили – они белая сила, творящая иногда и чёрные дела, или тьма, сквозь которую проглядывает свет? Не желая мешать их спору, двигался дальше, к границе города. Без сомнения, Чёрный Мэр уже заподозрил что-то неладное, а теперь только высматривает Сергея посреди пыли и разрухи. На главной площади в фанатичном экстазе пенсионеры устроили жертвоприношение – и жертвами назначили инакомыслящих юнцов, а после начали кровавую оргию. Их экстатические страстные крики из морщинистой обрюзгшей кучи, перемазанной алым, холодили до мурашек, но Сергей не останавливался – бежал всё дальше.
У районной границы ополчение избивало учителей-мужчин. За то, что они посмели прийти работать в школу, где учатся невинные дочки. Но девочки в откровенных платьях с глубоким декольте, не отходя от отцов и держа их за руку, другой рукой пытались что-то отыскать в отцовских штанах. Судя по частоте движений, поиски были активными, но безуспешными.
Сергей добежал до них, когда престарелому учителю в очках, немощному и высохшему, ударом биты размозжили голову об асфальт. Все полуголые дочери линчевателей взвыли от восторга и ещё быстрее задвигали руками, топорща отцовские брюки. И в момент всеобщего экстаза огромная черная рука вылезла из-под земли – и раздавила всех сразу.
За рукой последовала вторая, схватившая здание больницы. В окнах наблюдали смертельно больные пациенты: им запретили эвтаназию, но теперь её можно было получить непосредственно из рук власти. Всё равно все лекарства увезли в столицу – бороться бессмысленно. Огромный пятипалый паук раздавил верхний этаж с пациентами вместе, и Чёрный Мэр поднялся на ноги, провожая взглядом десяток взмывающих в небеса душ. Одну из них поймал двумя коготками, отыскал её переломанное тело и вложил обратно. Пробудившаяся в натянутом мешке с костями душа закричала от боли. Чёрный Мэр улыбнулся – и отбросил спасённого на первый этаж.
Следующим цепкие когти схватили Сергея за воротник и, чуть придушив, оторвали от земли – чтобы поближе рассмотреть. Сначала Чёрный Мэр хотел раздавить наглеца, как недавно раздавил послушных доверчивых школьников. Напевая механическим голосом, он потянулся свободной рукой к безвольному телу, уже даже не вырывающемуся, но вдруг его что-то остановило. И он поставил Сергея на ладонь. Тот упал на колени и, держась за горло, стал откашливаться, выплёвывать кровь из искалеченного горла. Вблизи Чёрный Мэр оказался не чёрным. Его изменчивое и текучее тело, раздувающееся от чувства безграничной власти, было скорее тёмно-тёмно багровым, как сгустившаяся кровь. Потому-то новая его и не пачкала.
– Милый, милый, смешной дуралей! – запел голос. – Ну куда ты? Куда ты гонишься?
По спине Сергея пробежали мурашки. Чудовище смотрело пустыми белками без зрачков – непонятно куда. Видимо, сразу во все стороны, на все триста шестьдесят плюс один градус – градус души, трепыхающейся под рубашкой Сергея. Чёрный Мэр улыбался, ощеривая длинные блестящие сабли железных зубов. Он видел, как сердце бьётся в клетке человеческих рёбер, так сильно, будто бы даже получая болезненные синяки, но всё равно продолжая, будто чтобы сломать тюрьму тела, выбраться из неё.
– Ты помог мне, – продолжалась песня, – а я помогу тебе. Сидим мы в одной лодке с самого моего избрания, а я до сих пор не наградил тебя. Без тебя бы ничего не получилось!
Монстр поднял руку и разрезал когтём одежду на «помощнике». И половинки жилетки с майкой сползли по рукам Сергея. Чёрный Мэр облизнулся розовым языком. Красная слюна, как из разбитой губы, стекла на асфальт и разъела его на метр вглубь.
– Я избавлю тебя от страданий, – сказал Чёрный Мэр обычным мужским голосом. Спокойным, будто у стоматолога, знающего, что сейчас будет больно, но уверяющего пациента в обратном.
Коготь пронзил плоть и вышел со спины, не задев позвоночника. Горячий яд напитал вены, закипая в каждом сосуде и сжигая мозг. Сергей покинул тело. Его место занял кто-то другой, более приспособленный к жизни в аду. На острие вытащенного когтя ещё билось горячее сердце.
– Теперь ты один из нас, – сказал Чёрный Мэр и одним движением языка увлёк сердце в пасть.
Тело тупо смотрело, как хозяин поедает вынутую из него же вещь. Но не помнило, чем она была раньше. Повернуло голову к свету у горизонта: там Землю ослепляло красное солнце, сжигая останки города. «Так ему и надо», – подумала искалеченная плоть, прежде чем сгореть в искупительном для чистых душ огне. А сущность, занявшую чужое тело, этот огонь просто стёр, не оставив и следа.