2
Кроме привычного теперь блокнота Сергей взял с собой чистый холст размером с фоторамку, пару книг и банку молотого кофе. Конечно, мог бы и растворимый, но вторую ночь подряд пить его не хотелось. Он был подавлен и разбит, но пытался найти хоть какую-нибудь тростинку, спасительную соломинку, по которой можно выбраться из моральной низины. Хотел успокоить творчеством и чтением расшатанные нервы. Кто знает, может, хорошая классическая история позволит примириться с собственной? Он взял один из последних томов собрания сочинений Пастернака – с переводами Шекспира: если уж угораздило попасть в гамлетовскую коллизию, почему бы и не вспомнить, как вёл себя герой. «Убивать рапирой я никого не буду, – пообещал Сергей отражению в коридорном зеркале. – Но на моральные муки посмотрю».
Он вышел на улицу и ощутил летнее тепло, – прежний огонь зноя прошёл, и мир теперь остужался, как погасшая печь. Раскалённый уголь солнца таял на печной решётке горизонта. И дома становились похожи на обезглавленных рыб: их мозаичные тела золотились бликами небесного костра, а чешуйки окон отражали далёкий свет. Душистое газонное разнотравье перебивало запах дороги. Это июль рисовал мир глубокими и проработанными красками. Природный художник так хорошо постарался, что никому ещё не удалось приблизиться к точности его кисти, к этой детализации, к цветастости и пышности. Сфотографируй это – и всё поблекнет, станет вторичным, разъединится общность с той одной мировой душой, что дана всем миллиардам живых существ. Если ты смотришь на живое дерево, что качается от ветра – чувствуешь, что качается и гнётся оно внутри тебя.