3
Ветер задул уголёк солнца: от него лишь осталась догорающая пыль на чёрном бархате неба. Она выжгла миллионы точек, слившихся в созвездия, и место светила занял серый камень луны, холодный и слабо освещающий мир. Ткань небосвода едва-едва тлела, обещая окончательно расползтись к утру облачными лоскутами и переродиться в голубое летнее знамя. В это время простые люди спешили домой с голосования, а комиссия по пересчёту голосов всё продолжала работу. Сергей подумал, что это бессмысленно: всё равно через пару дней он придёт и изменит результаты. Видимо, это прорезался мысленный голос злорадства самого Бойцова: чёрная зараза власти.
Но глубоко она в душу не проникала – потому что всё вокруг пыталось её сдержать. Вспомнилось, как пришла женщина с сыном: тот спросил, зачем голосовать за неизвестных дядечек, и мама ответила: «Чтобы выбрать наше с тобой будущее». Сергей нервно сглотнул слюну. Даже если она и выбирала Бойцова, Сергей забирал у неё саму свободу выбора. Или пришёл политически активный пенсионер, изучивший все предвыборные обещания, и разговорился с учительницами на входе:
– Самая слабая политика у Бойцова. Такая непроработанная, глупая, очевидно напускная, что хрен за него кто-нибудь проголосует в здравом уме. Разве что под дулом пистолета, – и Сергей сглотнул снова. – Вот посильнее Трюмов будет, хотя льгот никаких для пенсионеров не вводит. Не по мне. А Мерсилов – кандидат будто небом подаренный, честное слово. Молодой, красивый, заинтересованный. За ним хочется идти, ему хочется отдать голос. Видно, что деньги он тратил не на покупные голоса и баннеры, а скорее на грамотных политологов. Но это ему, увы, только во вред. Никакой популярности в широких кругах. Вот в мои школьные годы по рукам ходил «Доктор Живаго» в самиздате. Давали всего на ночь, даже дочитывать никто не успевал. Вещь была хорошей, но в общей массе о ней и не знали. А всякую советскую жвачку о рекордных удоях – пожалуйста. Бойцов победить может только за счёт своего колхозного лица, народного такого. Но мы потом из-под палки не вылезем, девчонки…
Обычно любого старика, рассуждающего о политике, Сергей записывал в городские сумасшедшие и не слушал. Но этого избегать не стал. Подумалось: а ведь он прав, ведь на всех не напасёшься пуль и пистолетных дул, поэтому Бойцов сделал разумную и страшную вещь – подменил народную волю собственной. От царей до генсеков так делали тысячи раз, и вот – делают и теперь. Раньше Сергею смиряться с этим было легко: это происходило где-то далеко, в высших кругах. Но в тот миг, когда его усадили на заднее сидение Мерседеса, его взгляд изменился. Сопричастность к беспределу лишала равнодушия.
Кто пострадает теперь больше? Разве здоровый крепкий парень, способный уехать в любой момент? Обе щеки подставят незащищённые социальные группы: пенсионеры, инвалиды, тяжелобольные, матери-одиночки и многодетные семьи. Да мало ли групп, обречённых на удары судьбы? И они могут только склониться перед ними. Сергей же уклониться мог. Но теперь ответственность отвешивать оплеухи доставалась ему. Бей своих! Так просто: сделать, чтобы народ уничтожал народ – и выйдет всего лишь эволюционная закономерность. Если за дело возьмётся власть – её обвинят в произволе, а так можно не пачкать рук. Сергей уже взялся за орудие вместо неё. Замах – в конце недели. Удар – при объявлении результатов. Кровь – уже проступает на ладонях, заранее.
«Действительно, – думалось ему. – Чего мне переживать? Я всего лишь забираю главную свободу у народа, единственную её власть перед страшным лицом государства. Имею ли я право, когда по натуре своей я – тварь дрожащая? Нет. Совершенно никакого права выбирать за всех у меня – нет. Но твари дрожащей уже дали топор, уже запустили в квартиру старухи-процентщицы. Остаётся ударить и удрать. Верно?»