4
Дождь разросся до ливня, и хлипкий зонтик не спас от стихии – оба промокли до нитки. Но Свете, как думала одна часть Сергея, это только шло на пользу: промокшая белая блузка облепила тело, позволив всё его разглядеть. Выступили через ткань кружева лифа, и Сергей, заметив это, тут же отвернулся. Впрочем, если он был прав насчёт планов бывшей девушки, сегодня увидит и то, что под кружевами.
– Проходи в мою комнату, – сказала Света, разуваясь на пороге квартиры. – Дорогу не забыл?
– Не забыл, – отвечал он, снимая вместе с кедами и промокшие носки. – А твои родные где?
– На даче, где ж ещё. Я в душ, а ты пока посиди. Пойдёшь следующим.
Сергей кивнул, и Света юркнула в ванную.
«А здесь ничего не изменилось, – подумал он, рассматривая коридор. – Небось даже обувь стоит, как и год назад». Не поменялись и привычные запахи. Одеколон отца Светы будто был разлит по дому, но стоило только закрыть дверь в родительскую спальню, и запах «Шипра» ослабел. Сергей успел увидеть разлёгшегося на кровати мейн-куна – он занимал целую треть постели. И кот успел посмотреть с ненавистью на человека, оставлявшего его наедине с одеколоновым амбре. Взгляд кошачьих глаз пообещал, как минимум, ещё более мокрые и грязные кеды. Как максимум, – съесть их владельца заживо.
Оставляя влажные отпечатки ног, Сергей прошёл в Светину комнату. Она решила соответствовать общему застойному настроению квартиры – изменилась только мелкими деталями. На окнах висели всё те же синие занавески – как знак иронии над известной фразой. Они смогут заставить мемуаристов судорожно искать какой-то особый смысл, придавать им значение. Вот только смысла в них было, сколько и в поступках хозяйки. Привычный беспорядок на кровати сохранился – скрученное покрывало, мятая подушка, чистая, но скомканная простынь перемешались с колготками, носками и бюстгальтерами. Будто весь шкаф сюда вывалили. Взгляд Сергея сначала хватался за привычное и только потом подмечал новое. И, осмотрев заваленный книгами и красками стол и увешанную постерами с модными певцами стену, подметил стоящую посреди комнаты картину. Его картину.
«Слона-то я и не приметил», – подумал Сергей и сел на табурет в ожидании. Помнил, что будет оно долгим. Пока оригинал картины принимал душ, пришлось оставаться наедине с более совершенной копией. Более совершенной, но оттого более далёкой, неестественной. Классический портрет смотрелся в комнате неорганично, как элегантный мужчина в пиджаке смотрелся бы в обществе неформалов. Вся комната будто враждебно озиралась, признавая его превосходство. Сергею этот контраст не понравился тоже.
И ещё разочаровывало, что одна из его лучших работ досталась предателю. «Было бы Набокову приятно, если бы «Лолиту» переводил Пастернак? Да он бы вернулся на родину, чтобы этого не случилось», – с тоской рассуждал Сергей, смотря на засохшие плавные мазки на картине. Ему бы кусать локти от досады, но что он мог сделать? Украсть? На домушника он не походил. Попросить вернуть? Мало ли, чего захочет эта надменная девушка в обмен. Да и сам Сергей точно не знал, чего хочет получить от этого вечера. Может, сеанса молчания на кухне с чашкой горячего чая. Может, чего-то большего…
Внезапно пришла неожиданная и дикая мысль: «А может, мне просто испортить картину? Но как? Красками залить? Пока они влажные, их оттереть будет легко. Что тогда?». И он стал, раздумывая, крутить в руках швейцарский нож, к чему привык на службе. Тот, который подарила мама в день распределения. Доставая его, пока никто из сослуживцев не видел, Сергей успокаивался. Помогало, когда «погоны лютовали».
Нож остановил движение, когда взгляд Сергея выхватил крест на корпусе ручки. Решено: легко вышло короткое лезвие. Натёртая до блеска сталь отразила свет люстры, бросив на стены желтоватые блики. «Как всё просто» – озвучил Сергей свои мысли. Оглянувшись на дверь, он прислушался: вода всё ещё лилась на дно ванной. Окинул взглядом свою картину в последний раз – и вогнал лезвие в холст, прямо в самодовольное лицо нарисованной Светы.